Джокер поневоле

День и ночь потеряли свой первоначальный смысл. Непроглядный мрак Мории стер границы суток, день наступал, когда Гэндальф будил спутников, ночь — когда не оставалось сил идти. Отряд шел, не жалея усилий, тревога, невысказанный страх перед этим грозным местом неумолимо гнали вперед. Так минуло два перехода, а сколько оставалось впереди — знала лишь молчаливая, гулкая, негостеприимная Мория. Гэндальф хмурился — переход затягивался, многие мосты были разрушены, засыпаны коридоры, приходилось искать кружные пути, где могли ожидать бесчисленные, безымянные опасности. Как ни странно, враги пока не встречались, хотя порой каждый мог поклясться, что за ними наблюдают из мрака чьи-то невидимые глаза. Аламо совершенно измучилась. Страх, ежеминутный страх выматывал ее силы. Она мечтала о свете солнца, как мечтает о глотке воздуха заживо похороненный. Остальным тоже приходилось трудно, а Гэндальф неутомимо гнал вперед отряд. Очередной привал застал их в обширном зале, разветвлявшемся на широкие тоннели. Аламо не могла уснуть, далекий плеск грунтовых ручьев казался ей чьим-то шепотом, возня и писк летучих мышей заставляли вздрагивать и зажмуриваться, как в детстве. Аламо села, дрожа то ли от холода, то ли от привычного страха. Усилием, отчаянно натянула на плечи плащ. И вдруг, с легким звоном от плаща отскочила пряжка и исчезла во тьме. Факелы на ночь гасили, опасаясь не найти больше дерева в подземельях, а посох Гэндальф зажигал мгновенно, потому остаться в темноте на время сна путники не опасались. Аламо выругалась, чуть не плача — без пряжки плащ из одежды превращался в кусок ткани. А без плаща в Мории станет совсем несладко. Став на колени, она нерешительно протянула руки и пошарила по полу. Пусто, лишь перекатываются под ладонями мелкие камешки. Зажечь факел было нечем, в таком мраке не найти огнива. Плащ свалился с плеч — и Аламо пробрал ледяной холод. Еще один робкий шаг вперед, камни впиваются в колени, а пол пуст. Но пряжка не могла откатиться далеко. А может, Бог с ней? Нет, без нее плащ не застегнуть, ну не могла она далеко отлететь, она тут, от силы полтора метра. Сухой песок сыплется сквозь пальцы, нет, это не она. Еще шаг, темно, как же темно…. Ах! Это всего лишь угловатый валун, но ушибленное бедро ноет. В сторону его — под ним тоже нет. Интересно, крыс тут не водится? А, вот что-то круглое. Потянуться за ним — ох, какая неловкая! Ну, куда оно делось? Вправо откатилось? Нет, наверное, влево, толкнула-то правой рукой. Ой, тут яма, так, звона не было, скатиться вниз пряжка не могла, значит, по краям пошарить. Еще шажок, еще — а яма-то приличная! Так, нет, так далеко пряжка не смогла б укатиться, значит, надо вернуться обратно. В какую это сторону? Только что ощупывала пол, поворачиваясь вправо, значит, надо развернуться влево и ползти… куда? Откуда она сюда приползла? А, вон оттуда, вроде рука нащупывает борозды от колен в песке. Аламо встала и торопливо зашагала в нужную сторону. Скоро потянет костром.… Ох, черт! Аламо налетела на стену. Руки бессмысленно зашарили по шершавой поверхности. Это, верно, стена зала, надо идти к его центру. Несколько шагов… Снова стена…Назад… Споткнувшись, Аламо упала и по инерции скользнула вперед на сыпучих камешках. Аламо оперлась руками на пол, задумалась, и почувствовала, как зашевелились волосы на затылке. Она не помнила, откуда она пришла. Неловко встала на ноги, колени нещадно ныли. Яма, где она была? А ну, если пойти влево? Стенка. Так, назад. Стенка? А откуда эта? Аламо окаменела от ужаса, в горле застрял крик. Тьма, непроницаемая, густая, как смола, навалилась со всех сторон, мешая дышать. Ноги ослабели, и Аламо соскользнула по стене на пол. Кипящие слезы заструились по щекам, и словно стало вдвое холоднее. Она погибнет здесь, одна, во тьме. Спутники не смогут ее найти. Стены с обеих сторон, значит, она в одном из тоннелей, а может, уже в ответвлении, и эти стены закроют ей свет факелов отряда, а кричать бесполезно, обманчивое эхо не укажет пути, а от сотрясения могут обрушиться эти древние своды, похоронив не только ее, но и Хранителей. Паника мешала рассуждать здраво, мысли путались и метались, тишина разом наполнилась звуками, каждый из которых сулил угрозу: шорохи, плеск, потрескивание. Никогда Аламо так хорошо не понимала ужаса слепоты, никогда раньше не сознавала, что от страха можно сойти с ума. Новый звук ворвался в кромешный мрак, и Аламо тихо захрипела, чувствуя, как градом катится по спине пот и немеют пальцы: шаги. Легкие, крадущиеся, словно слегка неуверенные. Они были почти бесшумными, но лишенный зрения слышит вдвое лучше. Здесь кто-то был. Кого он искал? Неужели… Кто-то ее почуял, кто-то из тех, невидимых, прячущихся в этой глухой тьме. Аламо затрясло. Еще звук. Что это? Голос. Голос, который она узнала б из тысяч голосов, негромкий, глубокий, уверенный. -Аламо? Аламо, вы здесь? Скажите что-то, только тихо. Словно разом сняли с шеи петлю, и воздух ворвался в легкие. -Леголас…— она не узнала своего голоса,— Леголас, я здесь…— как хотелось сорваться с места, и броситься на этот голос. Но он предостерёг: -Стойте на месте и говорите, я сам вас найду. -Леголас… -Еще. -Леголас… -Еще. -Леголас, Леголас… Леголас… Шелест шагов приблизился: -Аламо, я нашел вас, Эру всемогущий! Все правила, условности, смущение слетели с Аламо шелухой. Она ощупью подалась вперед и почти рухнула в подхватившие ее сильные руки. Она не видела его. К этому мраку не привыкли б никакие глаза. Но ей и не нужно было зрение. Он был здесь, рядом, и все страхи отступили, жуткий морок отпустил, и Мория исчезла. Остались лишь незрячие, обострившиеся чувства, упоенно вбирающие запах хвои и дыма, ощущение мускулистых плеч под грубым бархатом, надежных рук, могущих и в этом аду защитить от всех тревог и опасностей. Аламо не думала ни о чем, она лишь прижималась к эльфу, перебирала трясущимися руками тяжелые пряди, струящиеся по его спине, и бессвязно шептала: «Леголас… Леголас… Вы здесь… Вы меня нашли…». В полубезумии накатившего облегчения она едва слышала его успокаивающий шепот, едва чувствовала горячие губы, обирающие слезы с ее щек, и когда они прижались к ее губам, Аламо только судорожно вздохнула, принимая его исступленный поцелуй. Боль и сомнения предыдущих дней, пережитый страх, нерастраченные чувства – все вложила Аламо в эти невероятные, невозможные секунды, в один слепой поцелуй, в котором она растворялась без остатка, всю душу свою отдавая невидимым губам. А Леголас, еле переводя дыхание, снова и снова целовал ее, до боли сжимая в объятиях хрупкий стан, боясь выпустить ее из рук, только что едва не потеряв вот так нелепо. Он не хотел ничего говорить, не хотел рассказывать, как проснулся от сдавленного вскрика, как с замирающим от ужаса сердцем искал ее в темноте, руководствуясь лишь шорохом камешков где-то рядом, да своим непогрешимым эльфийским чутьем, окликая вполголоса, боясь разбудить таящуюся в темноте нечисть. Зачем она отошла от лагеря? Как могла так рисковать? Исчезли все вопросы, забылись упреки, сейчас он хотел до бесконечности прижимать ее к себе, чувствуя, как бешено колотится ее сердце, как хрупкие пальцы погружаются в его спутанные волосы, как она целует его, словно он и правда дорог ей, он сам, простой лучник Леголас, без титулов и всех прочих условий. Он знал, что этого быть не может. Знал, что Аламо не любит Арду, что ей чуждо здесь все, а значит, и он сам. Знал, что нужен ей, как защитник и как некто, кому можно доверять. Знал, и не мог не понять ее. Но сейчас она была рядом, она была только его, и можно было даже представить себе ненадолго, что и при свете дня, под голубым, безопасным небом, она тоже захочет вот так прижаться к нему, как здесь, в этом мраке. Она снова плачет. Как же она испугалась, бедняжка. -Аламо, не плачь. Не плачь, моя храбрая леди. Все закончилось. Я здесь, я не оставлю тебя одну. А слезы лились все сильнее, и она снова тянулась к его губам. Еще раз, еще раз, запомнить их вкус. Скоро вспыхнут факелы, свет прогонит мрак и эти волшебные секунды. Снова рядом будет несгибаемый воин и верный телохранитель, так надо запомнить его, вот такого, нежного и пылкого. Помнить, глядя на его гордые губы, какими они могут быть ласковыми... Стереть слезы с ее глаз. Все закончится так скоро. И снова рядом будет хрупкая и отважная Аламо, которой едва ли нужен нечеловек Леголас. Еще один поцелуй, и еще один. Она отвечает так горячо, что кажется, ей действительно хорошо рядом с ним. Это шок, это пройдет. Неважно. Сейчас она только его… А больно будет потом... Непонятно, сколько прошло времени. Они стояли рядом в кромешном мраке, в пустоте, в пространстве. Они сжимали друг друга в объятиях, словно в последний раз. Но нужно было найти обратный путь, в этом месте нельзя было надолго оставаться одним, не зная, где спутники. Леголас один знал, чего ему стоили эти слова, но все же прошептал: — Аламо, нам придется возвращаться, здесь опасно. Я не могу рисковать тобой еще раз. Она лишь снова прижалась к нему, он обнял ее за плечи и медленно повел сквозь мрак, улавливая звук еще потрескивающих угольков костра. Она доверчиво шла рядом с ним, то и дело ласково проводя щекой по его плечу. Это были почти неосознанные движения, но они заставляли эльфа слегка вздрагивать, снова ощущая эту обманчивую, упоительную близость. Он сжал зубы – почему он должен вот так просто принимать положение вещей? Он всегда умел добиваться своего, а сейчас он хочет удержать эту девушку, удержать, во что бы то ни стало. Он имеет право попытаться. Леголас крепче обнял хрупкие плечи. Аламо поразилась, как быстро они нашли лагерь. Оказывается, и в темноте он был вполне очевиден. Запах углей, дыхание спящих спутников — особенно выделялся храп гнома. Девятеро не могут не производить шума даже во сне. Ее собственная паника не дала ей вслушаться в звуки пещеры, и так незнакомые и жутковатые. Леголас мягко потянул ее за руку, и она опустилась на его плащ: — Аламо, ради Элберет лучезарной, куда все же ты направлялась в этой тьме? — У меня пряжка отстегнулась от плаща, я пыталась ее найти. Не сердись, ладно? В ответ раздался страдальческий вздох. Снова невидимые губы скользнули по ее лицу. — Спи, безрассудная и несносная девица. И ни шагу от меня, слышишь? Я найду твою пряжку, когда зажжем факелы. Аламо улыбнулась, заныло в груди. Это снова был привычный, заботливый Леголас.