Джокер поневоле

— Локоть чуть выше… так, представь, что наконечник испускает луч света. Наведи этот луч на мишень… стреляй! Ничего, попробуем еще раз. Аламо досадливо прикусила губу, вынула новую стрелу. Ладонь легла на резное дерево легкого лука, утомленные мышцы отозвались еле заметной дрожью на сопротивление тетивы. Натянуть, представить единую линию между наконечником и целью. Дзинь! -Отлично! – Леголас просиял гордой улыбкой, — еще один выстрел, и на сегодня хватит. Под пологом леса сгущались вечерние тени, только открытая поляна еще была озарена лучами закатного солнца. Мишень у дальнего края поляны была утыкана стрелами, несколько штук лежали на траве. Дзинь! Снова стрела воткнулась в нескольких дюймах от центра. — Ты просто нервничаешь, — прохладные пальцы эльфа легли ей на запястье, помогая придать руке правильное положение. – Не забудь, настоящая меткость нужна далеко не всегда. Не каждый день приходится отсекать стрелами веревки или бить влет птиц. Если в бою ты попадешь орку в живот, неважно, будет это правее или левее, из строя ты его все равно выведешь. Наша цель сейчас – научить тебя самообороне, мастерство же приходит с опытом. Они тренировались уже несколько часов. Аламо понемногу приноровилась к непривычному оружию, стрелы уже не уносились в пространство, но попасть в цель удалось лишь раз, и то, скорее, случайно. — Завтра будет труднее, будут ныть плечи, придется потерпеть, — голос Леголаса был извиняющимся, но Аламо мало смутила перспектива завтрашних тягот. Стремление перестать зависеть от всех и каждого придавало небывалых душевных сил. Кроме того, смотреть на эльфа, обучающего стрельбе, было сплошным удовольствием, так любовно он оглаживал оперение стрел, столько искреннего восхищения было в его описаниях особенностей луков разных форм и категорий. Прошло четыре дня. Отряд готовился к походу, наслаждаясь безопасностью и гостеприимством Лориэна. Леголас неутомимо тренировал Аламо, пытаясь хоть немного придать ей уверенности в обращении с луком. Она оказалась не лишена способностей, и, хоть саднили ободранные тетивой пальцы, стрелы все вернее попадали в цель. Наконец, пришел срок к выступлению. Владычица Галадриэль тепло попрощалась с Хранителями, подарив на прощание каждому серо-зеленый лориэнский плащ, превосходно маскирующий обладателя равно в лесу и в степи. Три легкие лодки, любезно предоставленные правителями Лориэна, должны были сократить и облегчить Братству путь. У небольшой пристани Галадриэль придержала Аламо за руку. — Ты сделала странный выбор, — безупречное лицо эльфийки было непроницаемым, но короткие фразы, лишенные обычных поэтических оборотов, выдавали ее волнение, — и выбор этот кажется мне неразумным. И все же, почему-то я понимаю тебя. Иди без страха, и прими это на прощание. – В руку Аламо лег короткий серебряный стилет с чеканной рукоятью. Серые глаза Галадриэль на миг заглянули в самую душу девушки, словно ища ответа на какой-то невысказанный вопрос. – Да светит тебе Элберет. Namarie. Прозрачные воды Келебранта неспешно струились меж пологих берегов, отражая бездонную небесную лазурь. Лес подступал к самой кромке, обычный густой лес, золотые мэллорны остались позади. Ивы меланхолично проводили по воде зелеными пальцами, оставляя легкую рябь. Одинокие пихты высовывали любопытные ветки меж крон вековых дубов, тронутых осенью. Над бескрайними лесными просторами вдалеке виднелись горы, кобальтово-синие, там и сям беспорядочно усеянные белыми пятнами снега, словно небрежно разлитой глазурью. Эльфийские ладьи стремительно скользили по водной глади, повинуясь ритмичным движениям одинарных весел. Аламо слышала, как в лодке Боромира привычно препираются о чем-то Пиппин и Мерри, не умеющие мирно сосуществовать, но не могущие и разлучиться. Фродо пристроился рядом с Сэмом в лодке Арагорна, и с улыбкой слушал восторженные разглагольствования приятеля о красотах Лориэна. Сидящий перед Аламо Гимли хранил оскорбленное молчание. Почтенного гнома глубоко задевала не так компания «остроухого», невозмутимо работавшего веслом, как высказывание Дунедайна, что «Гимли нужно посадить к тем, кто полегче, а то невзначай потопит лодку». День не принес новостей. Торная речная дорога несла Хранителей верно и бережно, берега были пустынны, никто кроме белок и птиц не нарушал спокойствия леса. Гимли наскучило гордо молчать, и вскоре он и Аламо разговорились о родных пещерах гнома. Обычно не слишком красноречивый, найдя благодарного слушателя, Гимли взахлеб описывал сталактиты, причудливые своды пещер, где подчас можно увидеть вкрапленные в камень алмазы, прихотливые лабиринты, где нет и двух совершенно похожих коридоров, « и не слушай этих лесных умников, леди, по-ихнему, если кусты не посадить, так и смотреть не на что». Леголас нахмурился, но Аламо видела, как эльф усилием сдерживает смех, и сама расхохоталась, представив, как эльфийские захватчики засаживают кустами пещеры гномов. Вечерело. Келебрант из лазоревого стал пурпурным, облака прочертили лиловые дорожки в причудливых переливах алого и оранжевого. Первые звезды бледно показались у темнеющей кромки запада. Пора было выбирать место для ночлега. Уже было бархатная тьма совсем затянула небо, и ущербная луна проглянула из полупрозрачной пены облаков, когда перед лодками раскинулась необъятная водная гладь. — Андуин!— послышался голос Арагорна. – Причаливаем. Лодки были легко вытащены на прибрежный песок, и вскоре яркий костер пылал на небольшой поляне в двух десятках шагов от берега. Дунедайна беспокоила эта излишняя открытость лагеря постороннему глазу, но вокруг было тихо, и даже непогрешимые инстинкты лихолесца, всегда предупреждавшие его о приближении врагов, сейчас молчали. Над лесом был разлит ночной покой. Аламо с любопытством наблюдала, как Сэм сосредоточено крошит приправы в котелок. Растянувшийся рядом на траве Леголас вполголоса напевал эльфийскую балладу, глядя в темное небо. Отблески костра отражались в задумчивых глазах Фродо, погруженного, судя по подрагивавшим бровям, в какие-то тревожные мысли. Арагорн безмолвно дымил трубкой. За ужином обстановка потеплела, но серьезных разговоров все избегали. Окрестности Андуина слыли местами неспокойными, а потому ночная темень казалась неуютной. — Давайте спать, господа, — Дунедайн положил рядом меч, — завтра на рассвете двинемся дальше, времени терять нельзя. Вскоре лагерь затих, лишь багровое пятно тлеющих углей выделялось в лесном мраке. Аламо не спалось. Не успевшая устать за день праздного сидения в лодке, она бесцельно следила за еле заметным колыханием веток на фоне темно-синего ночного неба. Бессонница начинала раздражать, девушка встала и огляделась – спутники спали, даже эльф, утомленный целым днем непрерывной гребли, против обыкновения не проснулся от шороха потревоженного Аламо хвойного ковра. Наученная горьким опытом Мории, Аламо приметила место лагеря, убедилась, что переливы потухающего костра видны отчетливо, и неспешно направилась на плеск воды. Андуин катил прозрачные воды, на противоположном берегу виднелся темный и негостеприимный лес. Аламо села на песок, медленно вдохнула. Ей начинал нравиться воздух Арды, первозданно-чистый, не тронутый тлетворными миазмами фабрик, так памятных ей. Памятных?.. Она уже не была в этом так уверена. Та вспышка, виденная Аламо в собственных глазах, глядящих из зеркала Галадриэль, расчеркнула жизнь на «до» и «после». Все прежние годы были ярки и живы в памяти, но они почему-то казались ненастоящими. Словно страницы запомнившейся книги, словно нити долго вышиваемого гобелена, они стояли перед внутренним взором, знакомые до мельчайших деталей, и столь же плоские и нереальные. Блуждая по тропам прошлого, она не слышала приблизившихся сзади шагов. Тяжелая ладонь легла на плечо, и Аламо вздрогнула, оборачиваясь. Перед ней стоял Боромир. Девушка облегченно вздохнула – Боромир оставался на часах, неудивительно, что и ему было скучно молча сидеть в темноте. Улыбаясь, поднялась с песка: — Сон не идет, за весь день и ста шагов не сделала. – Боромир молчал, и улыбка Аламо померкла. Что-то было не так. Мужественное лицо бледнело в неясном свете звезд, не разобрать было выражения глаз, лишь губы вздрагивали, словно рыцарь искал нужные слова. Повисла неловкая пауза. Аламо стало не по себе, словно она вышла на сцену, не зная, какую пьесу там играют. Наконец, Боромир тряхнул головой, словно отгоняя морок. — Простите, миледи, я напугал вас. – С гондорцем Аламо так и не перешла на «ты», поскольку он всегда держался особняком, и с ним дружбы, как с Арагорном или Гимли, у нее не сложилось. — Вовсе нет. – Аламо снова села,— присоединяйтесь, Боромир, скоротаем ваш пост вместе. Рыцарь опустился рядом. — Снова в пути. Я не ожидал, что вы променяете ослепительный Лориэн на новые лишения, миледи. — Ну, допустим, лориэнского подданства мне никто не предлагал, — к Аламо вернулось спокойствие, а с ним и благодушие, — да и наверняка в Средиземье есть много мест, которые стоит увидеть. — Это верно, — Боромир мечтательно вздохнул, — видели бы вы мой родной Гондор, Аламо. Белоснежные башни Минас-Тирита, бастионы, стройные, как кедры, и неприступные, словно скалы. Дворцовую площадь, где посредине растет Белое Древо, память славы мои предков. А Осгилиат, чьи шпили видны за сотни лиг, а в погожие дни сияют на солнце. Эх, вот где жив дух рыцарства, вот где рождаются правители… Аламо слушала, сдерживая печаль. Здесь умели любить свои родные края. Как бы, чем бы ни отличались – все они, не разбирая рас и кровей, уходили корнями души глубоко в землю, на которой родились. — Миледи, — тон рыцаря неуловимо изменился, — я долго ждал этого момента. Мне нужно многое вам сказать. И спросить тоже. И от вашего ответа зависит… возможно вся моя жизнь. Аламо кожей ощутила накалившийся воздух. Это напряженная пауза так не походила на легкую тишину, порой разливавшуюся между ней и Леголасом. Вдруг Боромир резко выдохнул, словно изготовившись к прыжку. — Аламо, зачем вам это все? Она обратила к нему недоумевающий взгляд. Маска слетела, теперь лицо рыцаря было требовательным и суровым, темные глаза горели странной решимостью. — Зачем вам эта война? Ведь она не ваша, есть тысячи мужчин, готовых сражаться в ней, так к чему бросать в пекло свою жизнь? Это было очень похоже на другой разговор. Аламо нахмурилась. Она устала объяснять, да и какие объяснения она должна этому гондорцу? — Боромир, я все сказала еще в Лориэне, и вы все слышали. Избавьте меня от выхода на бис. Губы рыцаря горько искривились: — Не лгите. Вы идете ради него. Аламо невольно закрыла глаза и резко распахнула. Что он сказал? Боромир же подался вперед и заговорил горячо, как если б давно ждал возможности высказаться: — Миледи, к чему лукавить. Вы губите себя, а ведь еще не поздно все изменить. Врата Гондора распахнуты для вас. Укройтесь за стенами Минас-Тирита, мой отец, гондорский наместник, примет вас, как родную дочь. Война закончится, и я буду горд, положив к вашим стопам венок победы, вместе с мечом своим и своей жизнью… Я шел в этот поход, чтоб увенчать славой свой род. Позвольте же мне сражаться с вашим именем на устах… Нет, это была не пьеса. Реальность происходящего ошеломляюще стучала в висках. Боромир… Угрюмый гондорский воин предлагал ей…. Аламо провела рукой по лбу. — Милорд… я поистине потрясена вашими словами. Я не могла и помыслить… — Я сам принял это не вдруг. Примете ли мою исповедь вы, леди?... Зря ты называешь меня «леди», рыцарь. Должно быть, настоящая леди нашла бы нужные слова. Я трепещу от необходимости ранить тебя, уязвить твою гордость, отринуть твою искренность. Но тебе не нужна вязь цветистых оправданий. — Боромир, вы сделали мне честь, которой я недостойна. Но я избрала другую дорогу, и не сойду с нее. Средиземцы немногословны. Они не мечут бессмысленных речей, ненужных уговоров. И гондорец тоже не стал переубеждать. Он поднял на Аламо глаза, полыхнувшие во тьме немым отчаянием, которое потонуло в ином, жестком и непримиримом выражении. — Эльф… Морготов лихолесец. Как же вовремя он оценил ситуацию… — Милорд, не забывайтесь! – голос Аламо дрогнул, а в груди свернулся горячий комок гнева. Но гондорец уже не думал о форме. Он выплевывал слова, как кобра плюёт ядом: — Нет, это вы изволите забываться, леди! Вы полагаете, что их высочество воспылал к вам любовью? Опасное заблуждение. Эльфийскому принцу ни к чему бабочка-однодневка, что увянет через жалких сорок лет. Хотя в походе – отчего ж и нет. Голод плоти – штука безжалостная, и грех не надкусить яблоко, что само упало в руки… Пощечина хлестко расколола ночную тишь. Аламо издала короткий звук, напоминавший рычание, и замахнулась снова. Боромир не шевелился, глядя на нее, лишь отметина ее ладони выделялась на щеке в лунном свете. Его взгляд был ужасен, в нем кипели гнев, страдание и яростное отчаяние, так смотрит волк, собираясь отгрызть зажатую капканом лапу. Аламо попятилась, а затем развернулась, и бегом бросилась к лагерю, оставив позади неподвижную фигуру гондорца. Губы пересохли, сердце колотилось в горле. Колени подломились, руки сами протянулись к полуостывшим углям. Уродливая тень пала на душу, словно ком грязи растворялся в кубке колодезной воды. Как он посмел опомоить то единственное, что было непререкаемо в ее нелепо перекроенной, в клочья разметанной жизни? Ее веру в честь и преданность несокрушимо надежного Леголаса. Что за кривое зеркало сумело так беспощадно обратить рыцарственность в изворотливость, бескорыстие в холодный расчет? Бабочка-однодневка… Яблоко, что само упало в руки… Ядовитые слова, сочащиеся гнилью ревности. Ладонь невольно нащупала за голенищем сапога рукоять стилета. Холодный металл остудил пылающие нервы. Катитесь в ад, милорд. Пусть чувства эльфа и тайна за семью засовами, но не смейте рыться на дне моей души. Над Андуином начинал стелиться предрассветный туман.