Джокер поневоле

В горло пролилась едкая бурда, и резкий кашель мгновенно вышвырнул Аламо на поверхность реальности. Она лежала на жесткой россыпи камней в тени высокой скалы. Около семи орочьих морд скалили клыки, окружив ее плотным кольцом. Здоровенный орк, видимо, главарь, наклонился к ней. — Очнулась, эльфийская девка? Вот и лады, дальше топай сама. – Вестрон говорившего был вполне понятен, несмотря на грубую интонацию и непривычно расставленные акценты. Аламо приподнялась на локтях. — А с чего я должна куда-то топать с толпой орков? – холодные петли страха сдавливали грудь, и Аламо, как всегда, прикрывалась показной независимостью. Вожак заревел и вздернул девушку с земли за воротник камзола: — Мы не орки, лориэнская шваль! Мы — народ урук-хай, могучие бойцы чародея Сарумана. И ты будешь делать, что тебе прикажут, или пойдешь в походный котел! — Чего ты с ней возишься, Углук? – скрипучий голос прервал яростную тираду главаря, и из толпы вышел обычный орк, отвратительного вида, — это не эльфийка. На ней только одежда эльфов, она подстилка того бешеного остроухого с двумя кинжалами. Орк специально говорил на вестроне, явно стараясь оскорбить Аламо. Но поневоле ответил на два главных вопроса. Теперь было понятно, почему запоздала подмога: на Леголаса и остальных тоже напали эти твари. И, судя по отвращению в голосе орка, Леголас был жив, иначе неминуемо можно было б различить ноты торжества. Но Углука новоявленный оратор только разозлил еще сильнее. — Не умничай, орочья рожа, девицу я доставлю, куда велено, и плевать мне, чья она подстилка. А ты б лучше подумал, чем меня заинтересовать, чтоб я не доложил хозяину, что вы едва не упустили полуросликов. Вот тут Аламо пробрал настоящий озноб. Значит, она не единственная пленница. Полурослики. Если они о Фродо, то дело принимало нешуточный оборот. Но размышлять пришлось на ходу. Ее без церемоний поставили на ноги, и пинком загнали в середину строя. Урук-хаи шли без остановок до темноты, то и дело, переходя на бег. Первый час пути для Аламо прошел в испепеляющем страхе. Резкая боль раскалывала голову, словно в черепе кто-то раз в несколько минут разбивал бокал. Усталость от первого настоящего боя, дурнота после обморока совершенно лишали сил. Саднило в горле и хотелось пить. Но физические тяготы меркли на фоне душевных мук. Чем закончился бой? Живы ли ее спутники? Кто еще в плену, кроме нее? Хоббиты почти беззащитны перед этими безжалостными существами. И любой в Средиземье знал о непримиримой ненависти орков к эльфам. Нога запнулась за торчащий из земли камень, колени больно ударились о сухую землю. Снова приступ кашля разодрал пересохшее горло. Ее тут же схватили за волосы, влили в рот тошнотворное пойло из фляги. — Вставай, эльфийская шлюха, притворяться перед орками будешь. Тычок между лопаток, и Аламо из последних сил продолжала мучительный путь. Она была уверена, что не продержится и полдня. Но безотказное стремление любого живого существа – выжить, любой ценой – открыло в ней новые резервы. И она шла, спотыкаясь, вставая под градом пинков, сжимая зубы и подавляя ужас и подкатывающее отчаяние. Омерзительный алкоголь из урук-хайских фляг, при гадком запахе и еще худшем вкусе, придавал энергии и притуплял боль от ссадин и ушибов. Аламо шла вперед, беззвучно молясь и вполголоса сквернословя. Привал урук-хаи устроили, когда на темном небе показался выщербленный серп луны. Пока воинство Углука с рычанием и бранью делило скудную снедь, пленница смогла, наконец, отдохнуть. И хотя ныли туго связанные руки, мышцы наслаждались долгожданной праздностью. Вдруг к девушке подошел щуплый орк – в отряде, преимущественно состоявшем из урук-хаев, были и несколько обычных орочьих бойцов. Орк проверил путы на запястьях пленницы, гнусно усмехнулся: — Тебе удобно, девчушка? А развлечь спутников не желаешь? Волосы зашевелились на затылке, ей и не приходило в голову, что эти твари тоже… самцы. — Нет, благодарю, — огрызнулась Аламо в ответ, — я эльфийская подстилка, а не орочья. К ее удивлению, от толпы урук-хаев раздался грубый хохот. Орков там не жаловали, и ответ пленницы показался забавным. Но сам орк считал иначе. Оскалив клыки, он сделал шаг вперед. -Веселишься, сучка? Сейчас подправлю тебе нахальную рожу, так только оркам и сгодишься! – Когтистая рука взметнулась над Аламо, целясь в левую щеку. Но тут же была перехвачена стальными пальцами Углука. — Ты!! – Урук-хай зарычал, — посмей только испортить мой трофей! – Резкий рывок, и на камзол Аламо брызнула кровь из открытой раны на месте перелома. Орк завизжал, а Углук перехватил другой рукой горло противника, и раздался жутковатый хруст. Тело орка рухнуло в траву. Аламо зажмурилась, борясь с тошнотой. Надо было научиться держать себя в руках. Церемоний тут не знали. Но и за жизнь свою вроде опасаться было рано. Трофей – значит, Углук должен доставить ее в целости. Нетрудно понять, что именно Саруману. Так… зачем она этому магу-ренегату? Неужели, все же есть какой-то ответ на вопросы Галадриэль? Сейчас невозможно было заглянуть за полог этих бесконечных загадок. Нужно было подождать. И Аламо поклялась себе, что дойдет до чертова старикашки, во что бы то ни стало, и узнает, по какому праву ее сделали главной фигурой пьесы марионеток. Погружаясь в тяжелый сон, она видела озаренное солнцем лицо Леголаса. Рассвет принес ломоту в мышцах, свирепый голод и несколько твердых решений. Необходимо было остаться в живых, хотя бы для того, чтоб узнать, наконец, в чем загвоздка с чародеем Саруманом. А потому нужно было запастись терпением, собрать в кулак волю и силы, и идти, не раздражая уруков и не привлекая к себе лишнего внимания. Второй день стремительного похода принес большую неожиданность, которая потребовала небывалого присутствия духа. В узком каньоне, меж отвесных скал из желтоватого песчаника, отряд урук-хаев встретился с другим отрядом. Вскоре выяснилось, что это подразделение, отколовшееся от Углука для захвата полуросликов. Да. Две маленькие фигурки со связанными руками были грубо вскинуты на спины дюжих бойцов. Мерри, мертвенно-бледный, с вспухшей полосой от удара на щеке; и Пиппин, взиравший на мир с тоскливым вызовом. Увидев хоббитов, Аламо испытала вихрь противоречивых чувств. Горячую радость при виде дорогих ей лиц. Ужас, при мысли о том, что угрожает этим храбрым, но мирным парням. Затаенное торжество, что Фродо все же не попался. И жгучий страх, что хоббиты и она станут друг для друга объектом шантажа со стороны уруков, и особенно их сюзерена. Аламо стремительно спряталась за спины шагающих монстров – Мерри и Пиппин не должны пока ее видеть. Ей нужно время, чтоб подумать, как себя вести. Угрожая полуросликам, Саруман получит орудие управления ею. Нельзя показать, что их связывают дружеские отношения. К вечеру созрело решение. Аламо ждала, когда представится момент для расстановки акцентов, и молилась, чтоб хоббиты проявили смекалку и поддержали игру. Вот обоих бросили на траву. Не дай Боже, они обернутся и заметят ее первыми.… Не вставая, Аламо решительно подалась вперед: — Вы? Откуда вас-то Балрог принес? Мало тут орочьей брани, еще и хныканье недомерков слушать, — презрительно сплюнув, она отвернулась. Лица хоббитов, на миг просиявшие, вытянулись. Недоумение и обида отразились в голубых глазах Пиппина. Мерри же слегка наморщил лоб, и вдруг его взгляд просветлел: — Молчи уж, умела б лук в руках держать, глядишь, не сидела б тут. Одно слово — баба, а туда же. Этот беглый спектакль не обманул бы ни людей, ни даже хоббитов. Но урук-хаи не блистали прозорливостью, и мерзко заухмылялись, прислушиваясь к нелюбезной встрече бывших соратников. Аламо скривилась на слово «баба» и больше не удостоила Мерри ни единым взглядом. Пиппин же потер бок, куда врезался локоть приятеля, и потупился, боясь выдать волнение. И вот пришел новый день. Уруки неслись все быстрее, словно их подстегивали кнуты. Аламо пыталась понять, где они находятся. Отряд шел по равнине, выжженной еще летним солнцем и уже по-осеннему пожухлой. Вдали виднелся могучий лес, который урук-хаи стремились обойти. Горы окаймляли горизонт. В непонятной девушке речи уруков несколько раз промелькнуло знакомое слово. «Рохан… страна коневодов»— вспомнила пленница, о Рохане не раз упоминал Гэндальф… «Подойти бы поближе к лесу» — с тоской думала Аламо, и тут же отбрасывала эту мысль. Побег был невозможен. Даже если представить себе такую невероятную удачу, все равно нельзя было бежать, бросив в плену хоббитов, которых бы обязательно покарали за ее бегство. Кругом расстилались бескрайние степи. Плавные линии холмов, покрытых буровато-желтой травой, сменялись россыпями небольших валунов. Не скованный никакими препятствиями ветер доносил холодное дыхание гор, и тяжко было идти, повинуясь пинкам, по необъятному раздолью, где даже увядшая полынь пахла свободой. Горькой волею дышат тимьян и полынь, Ветер в косы плетет буйну гриву коня, Степь молчит, остывает небесная синь, Ты уходишь в закат, ты забыла меня… Однажды на привале, перетягивая тетиву лука, Леголас напевал эту песню. Напевал негромко, рассеянно, думая о чем-то другом. А Аламо сидела рядом, вслушиваясь в незамысловатые строки, в чистый, мягкий голос, и боялась шевельнуться, чтоб не спугнуть этих секунд. И сейчас внутри сворачивалась горячая спираль, причиняя боль и требуя, чтоб слезы, пролившись, охладили жар. Но Аламо закусывала губы и шла, глуша в себе отчаяние. Плакать было нельзя. Здесь некому ее утешать. Здесь можно только сражаться за то, чтоб однажды попытаться вернуть себе нечастые, но бесценные минуты счастья. Она не могла даже перекинуться словом с хоббитами. Ради их и своей безопасности Аламо держала дистанцию в три-четыре спины, лишь изредка позволяя себе попасться им на глаза и обменяться коротким ободряющим взглядом. Третья ночь похода была сырой и холодной. Аламо сидела, завернувшись в плащ и украдкой поводя нывшими челюстями – лепешки урук-хаев по твердости были сродни рыцарским щитам. Но привередничать не приходилось. Лагерь начинал утихать, замолкали перебранки, лязг оружия и хриплые понукания Углука. Зябкий ночной туман стлался над холмами, в нескольких десятках шагов темнел лес. И вдруг ночь взорвалась топотом, и несколько десятков лошадей вылетели из-за ближней рощи. Как они смогли так тихо приблизиться? Всадники в шлемах, украшенных конскими хвостами, врезались в толпу урук-хаев. Воздух завыл под взмахами множества мечей, закипела рукопашная схватка. Рассуждать было некогда, это был шанс. Аламо вскочила и вихрем понеслась к хоббитам. Упала на колени, неловко вытащила из сапога стилет: — Руки! – жесткие веревки поддавались неохотно, но вскоре лопнули под сияющим эльфийским серебром. Мерри тут же перехватил клинок и освободил девушку. — А теперь в лес, лучше волки, чем эти монстры. – Хоббиты припустили в темноту, Аламо рванулась вслед, и тут же рухнула, сбитая с ног огромным урук-хаем. Хоббиты, уже подбежавшие к опушке, остановились. — Бегите, недоумки! – Аламо перекатилась на спину, стилет блеснул в руке, неумело замахнулась, сделала выпад наугад. — Тварь! – зарычал Углук, по рассеченному бедру побежал ручеек крови. Страшный удар выбил подарок Галадриэль из пальцев девушки, второй удар отшвырнул ее наземь. Углук подхватил Аламо, вскинул на спину. — Ты пойдешь со мной и придешь, куда надо, девка. – С глухим рыком, урук-хай понесся в ночь, унося пленницу от шума битвы. Перекинутая через могучие плечи, стиснутая железными руками, Аламо была не в состоянии ни бояться, ни горевать. Ею овладело холодное оцепенение, и лишь мысль, что хоббиты, возможно, спаслись, одинокой звездой рассеивала глубокий мрак, охвативший душу. Углук неутомимо мчался вперед, стремясь к своей цели. Остались позади холмы, надвинулись горные гряды, и лес, которого так тщательно избегали уруки, отступил к западу. Заря затеплилась над кромкой горизонта, и розовеющее небо прочертили темные клубы дыма. Утренний ветер был пронизывающе холоден, он нес запахи трав, в которые вплетался тошный аромат горящей плоти. Аламо старалась не думать, чьи тела пылали на этом костре. Но каждый вдох, вперемешку с чистыми и радостными веяниями роханских пастбищ, вгонял в легкие густой дух смерти. Текли часы, и солнце неторопливо катилось по ясному небосклону, а колеблющийся столб на горизонте таял медленно и неохотно. На холме, изрытом подковами, усеянном стрелами, где тлел зловонный погребальный костер, сложенный роханскими рыцарями из тел убитых урук-хаев, виднелись три фигуры. Темноволосый Дунедайн, прерывисто дыша, вонзал в оскверненную землю меч, и яростно выдергивал. Коренастый гном в чеканном шлеме бормотал проклятия, забыв утирать слезы, сбегающие по щекам и теряющиеся в бороде. А у самого костра, в клубах едкого дыма стоял статный лихолесский эльф с глазами раненого зверя. Он сжимал в руках еще горячий, потускневший от пламени серебряный стилет.