Джокер поневоле

Строгая комната, напоминающая келью, имела большой плюс – в ней было окно, узкое, словно бойница, но открывающее превосходный вид на Изенгард. Вероятно, Саруман специально предоставил пленнице именно это обиталище – одного взгляда наружу было достаточно, чтоб понять, сколь многочисленны и грозны силы урук-хай. Аламо готовилась к ужину, как к битве. Проклиная собственное скудоумие, она силилась найти логику в поведении чародея и понять, что же ее ждет. Еще недавно грозящий ей пытками, сейчас Саруман проявлял себя весьма внимательным хозяином. Пленница сидела у полированного стола, чувствуя легкий запах лаванды, еще не потерянный кожей после ванны. Кто бы подумал, что в этом вражьем гнезде есть столь редкие для Арды удобства? Молчаливая женщина неопределенных лет и столь же неопределенной внешности укладывала волосы Аламо, сплетенные затейливым узлом, в тонкую сетку. Длинное темно-синее платье, серебряная вязь вышивки на широких рукавах, благопристойная мантилья. Девушке еще не доводилось носить в Арде женской одежды, и снова вернулось чувство маскарада. Раздался короткий стук в дверь, и провожатый в черном плаще кивком пригласил Аламо следовать за ним. Тяжелый подол с непривычным шелестом скользил по каменным ступеням. Прическа оттягивала назад голову, стук узких ботинок так отличался от мягкой поступи эльфийских сапог. К чему эти церемонии? Зачем Саруман играет в гостеприимство? Распахнулись двери, девушка вошла в зал, стараясь не оступиться на натертом полу в этом наряде, чужом, словно змеиная кожа. Саруман, стоявший у темного окна, обернулся. — Вот теперь передо мной леди. Садись, незваная гостья, и забудь неловкость. Аламо опустилась на резной стул у накрытого на двоих стола. Огонь свечей в витых канделябрах трепетно отражался в сверкающей столешнице. Филигранные кольца на белоснежных салфетках, кубки чеканного серебра – такую сервировку Аламо не видела даже в Ривенделле. Чародей сел напротив. Полоснулись белоснежные рукава, темно-красное вино заструилось в кубки, собирая блики свечей. — Итак, ты – одна из Хранителей.… Расскажи мне о вашем походе. Достойны ли были твои спутники? Аламо, ожидавшая расспросов о Кольце, слегка смешалась. Но бездонные глаза напротив смотрели внимательно и открыто, тонкие пальцы невозмутимо орудовали вилкой, а вино то и дело вкрадчиво шептало о стенки кубка. И Аламо заговорила. Сама того не замечая, она раскрывала магу тревоги первых дней, описывала тяготы пути, не помня, что половину этих тягот организовал сам Саруман. Она с теплом говорила об отважном Арагорне и верном Гимли. Любовно и насмешливо упоминала хоббитов. Печальная нежность сквозила в каждом слове, касавшемся Леголаса, горечью отдавало имя Боромира. Трепетно оживали в ее рассказах Лориэн и Карадрас. Ни звука не проронила Аламо о Кольце, лишь друзья, дорогие и утраченные, наполняли сейчас все ее помыслы. А Саруман слушал, молча, внимательно впитывая ее чувства и чаяния. Иссяк поток воспоминаний, лишь самые важные, самые бесценные, нетронутыми лежали на дне ее души. Тьма Мории, звезды над Нимроделью. Аламо вдруг умолкла, со странным чувством, какое бывает, когда чувствуешь, что одежда на тебе прозрачна, но не знаешь, видят ли другие твою наготу. Зачем она так много рассказала этому чернокнижнику? Болтливая курица. Аламо досадливо сжала губы, пальцы прошлись по ножке кубка. Факелы источали аромат сандала, тени сгустились по углам, гроздья свечных огоньков отражались в агатовой поверхности странного шара, все так же лежавшего на капители колонны. Маг и его невольная гостья молча ужинали, лишь позвякивали приборы. О чем думал Белый Чародей? Его безупречные черты были спокойны, лишь колыхались одежды от движений рук. Аламо сосредоточилась на своей тарелке, пользуясь этим, чтоб не поднимать глаз и не продолжать разговор. Она не чувствовала вкуса пищи, лишь привкус сглатываемых слез. Серебро, чеканка, фарфор. Тонкие яства и хруст крахмального полотна салфеток. Зачем она здесь, среди этой роскоши, в обществе этого страшного ведуна? Все существо пленницы рвалось назад. К полинявшим плащам, к черствым лепешкам и элю, к грубоватым гномьим шуткам и эльфийским песням, к дыму трубок и бликам костра на золотистой гриве Леголаса. Почему она не умерла в пути от урук-хайских клинков? К чему все это? Даже стилет Галадриэль остался там, в траве на холме. Нет ничего гибельней отчаянья. Стоит ему запустить в сердце свои липкие руки – и в прах рассыпаются самые крепкие натуры. Аламо отчетливо поняла, как она слаба. Она мнила себя сильной, пока друзья были рядом, небо над головой, земля под ногами. Пока ей противостояли орки, падающие под жалами эльфийских стрел. Но теперь перед ней был непостижимый враг, и неясно было, чем он грозил. Но что еще он мог сделать ей? Он сделал ее одинокой. Он сломил ее взращенную тяготами силу и выдержку. Отнял все, что наполняло ее жаждой жизни. Выпить еще вина. За упокой своей глупой, слабой душонки. И тут заговорил Саруман. Его голос звучал в полутьме зала, негромко, проникновенно, искренне. — Твоя душа так чиста и невинна, мое дитя. Ты слишком молода и неопытна, а потому взор твой застят пустые сантименты. Тебе нужен наставник, который покажет твоей душе путь к желаниям истинным и чаяниям справедливым. Тебе так дорог эльф.… Это правильно. Эльфы владеют бессмертием, а что прекрасней власти над временем? Что вообще прекрасней власти? Право держать в руках судьбы иных, неразумных и слепых. Право вести их за собой мудро и милосердно. Право решать, что несовершенно в мире, и исправлять ошибки созидающего начала. Мудрость, сила и власть. На этом зиждется счастье. Дитя мое, мир не идеален, и в нем должны быть те, кто возьмет на себя тяжкий и почетный труд делать мир лучше, очищать его от скверны, насаждать в нем справедливость. Но мало кому есть дело до этой миссии. Эльфы хранят мудрость тысячелетий для себя, им безразличны муки остального света. Маги ищут славы, забывая о долге перед миром. Остаются немногие. И за ними будущее Арды. Голос чародея, словно отдаленный бой колокола, оставлял в воздухе еле различимый глубокий гул. В нем была любовь, в нем было понимание, он прощал и утешал. И Аламо вслушивалась в эти бесконечно мудрые, пожалуй, единственно правильные слова. Серебряные цветы, вышитые на атласе платья, оживали, сплетаясь дивными узорами, терпкий вкус вина не туманил разума, наполняя руки силой и сердце уверенностью. Разум восставал из пепла, отрясая остатки гибельной тьмы. Она начинала сознавать, как вовремя и удачно оказалась под покровительством этого удивительного старца. Неужели? Вот ответ на все вопросы. Вот цель, вот смысл – учиться менять судьбу Арды. Стать сильнее сильных, мудрее мудрых. И тогда лихолесский кронпринц сможет не стыдиться ее. Он ответит на ее чувства, он будет горд разделить с ней свой путь. Невероятная легкость разлилась в теле. Как она могла жить все эти долгие недели в оковах бесцельности и сомнений? Теперь свободны были руки и свободна душа. Теперь Аламо знала, для чего нужно жить. Она обратила в Саруману сияющий взгляд. — Как я могу помочь тебе, сюзерен? Чародей улыбнулся уголками губ. — Лишь сила может покорять неразумный мир. Но слепая сила есть хаос. Силой должен править ум. Скажи, дитя, есть ли такая сила, что может одним ударом смести гнездо невежества и тирании с лица Арды? Я готов поклясться, что силы такой нет. Аламо расхохоталась, счастливо и открыто. О, она же знала, что может бесконечно много! -Ты заблуждаешься, сюзерен. Нет ничего проще этого. Трудно насаждать, трудно перевоспитывать. А разрушение требует лишь немного желания. Уничтожить что-либо, например, крепость, способен всего один хороший взрыв – бах! И нет вашего гнезда! -Взрыв? -Да, как перебродившее вино взрывает бочку, расшвыривая обломки досок, так же можно изготовить и заряд, способный разнести вдребезги даже Ортханк. Саруман подался вперед. — Дитя, чтоб породить подобный феномен, нужен великий кудесник. Аламо приподняла брови и снова захохотала, залпом допивая вино. -Вздор. Даже ребенок, прочтя пару нужных книг, может натворить дел. Дядя всегда говорил — рушить — не строить. Сюзерен, неужели вы, мудрец и маг, не слышали о динамите? Да это задачка для школьника! В крови кипел адреналин, голова была светлой и легкой. Упоительное чувство превосходства опьяняло. Как наивен ее повелитель? Что могут жалкие урук-хаи против ее знаний, которые она почитала за бесполезные сведения, вычитанные в скучных книгах долгими вечерами в дядиной библиотеке, когда снег валил за окном. … У дяди сроду не было романов, Аламо штудировала полки мореного дуба, отчаянно ища, что почитать. И, наконец, устраивалась в глубоком кресле напротив захламленного стола с потрепанным томом «Энциклопедии артиллерийской науки», засыпая на третьей странице, и назавтра снова осиливая одну-две… Слепая, глупая девчонка! Как она могла недооценивать этих прекрасных книг. Желтоватые, пахнущие пылью страницы, повествующие о том, как изготовить и закупорить власть. А потом выпустить ее наружу во славу свою и своего господина. Чародей еще узнает ей цену! Он будет уважать ее, воочию увидев ее силу. Румянец пылал на тронутых загаром щеках Аламо. Салфетка лихорадочно плясала меж нетерпеливых пальцев, брови подрагивали. Саруман откинулся на спинку кресла. Полюбовался на выразительное лицо девушки. А потом встал и коснулся ее лба отеческим поцелуем. — Отдыхай сегодня, дитя мое. Ты прошла трудный путь. А завтра мы продолжим наш разговор. Ты далеко пойдешь, лишь направь свои силы и умение на стезю правды. Аламо встала, уже сделала шаг к двери. Остановилась, порывисто преклонила колено, припав губами к сухой руке мага. — Благодарю тебя, сюзерен! …Кованые перила скользили по ладони. Легко шелестел атлас, и ступеньки безмятежно текли под невесомыми шагами. Дивен был час глухой полночи, и мир царил в душе.