Джокер поневоле

Еще первые розоватые краски лениво растекались по горизонту, еще глухой стон в горах напоминал о недавней катастрофе, а защитники Хорнбурга уже выводили оседланных коней в распахнутые ворота. Таинственный взрыв нанес войску Сарумана страшный ущерб, но нельзя было отпускать уцелевших. Лошади всхрапывали и упирались, не желая ступать на страшную равнину. Всадники, одни брезгливо, другие— с ужасом, осматривались вокруг. Огромная черная плешь в центре поля, недавно занятого уруками, была сердцевиной чудовищного панно, словно изготовленного себе на забаву жестоким божеством. Мечи и щиты в беспорядке перемежались с исковерканными телами, кусками лат, смятыми шлемами, оторванными конечностями. Кровь, смрад, еще дымящиеся участки выжженной земли. Первые стервятники уже чертили в небе нетерпеливые круги, ожидая, когда роханцы покинут равнину, и дадут им справить по погибшим урук-хаям кровавую тризну. Леголас понукал коня, сжимая зубы и глядя перед собой. Серый роханский жеребец, подарок полковника Эомера, неохотно ступал по опоганенной земле, и эльф отлично его понимал. От ужасного смрада мутило, а зрелище развороченных трупов было тяжким даже для закаленных нервов лихолесца. Вдруг горловой, мучительный рык раздался справа. Леголас невольно обернулся. На земле распростерся огромный урук. Все тело было сплошной раной, кровоточила почти оторванная нога. Он был еще жив явно только благодаря глухим латам, принявшим мощь взрыва на себя. К горлу эльфа подкатился комок. Этот монстр страдал. Он был ненавистной тварью, но он мучился, и был лишь один способ помочь ему. Леголас спешился, вынул кинжал, превозмогая тошноту, нагнулся над умирающим. Неожиданно, урук-хай открыл мутные глаза. Зрачки сфокусировались на лице эльфа. — Остроухий… Чего смотришь... Вы все одинаковые. И она такая же. Вероломная сучка, это ее…рук…дело… Ничего. И она… тут где-то…валяется.… Ну, давай… Сознание эльфа, лишь миг недоумевающее, накрыла сокрушительная волна понимания. Неверие, отчаяние, ужас, бешенство захватили его в один момент. С рычанием, не хуже урук-хайского, он всадил кинжал в горло Углука и заметался по полю брани. Эльфийские сапоги равнодушно топтали тошнотворные останки чудовищ, руки скоро по локоть были в черной крови, а Леголас кругами обыскивал равнину. Как одержимый переворачивал покореженные латы, отшвыривал тела. Что двигало им, была ли то надежда? Или он чаял лишь найти в этой страшной гекатомбе обезображенные останки той, кого все еще не мог признать погибшей? Сзади приблизился роханский всадник. Недоуменно посмотрел на рыщущего среди трупов эльфа, окликнул, и отшатнулся. С покрытого потом и копотью лица на него смотрели холодные, яростные глаза. Ни тени безумия не было в суровом взгляде. И роханец молча кивнул, и продолжил свой путь. Вот обломок катапульты. Несколько тел беспорядочно свалены поодаль. Воткнутый в землю ятаган, россыпь копий, целых и поломанных. Вот шлем с Белой Дланью. Дальше валяется большой урук-хайский щит… Щит.… А из-под него вьется втоптанная в грязь прядь волос. Сильные руки одним движением отбросили тяжелый металл. Леголас упал на колени. Восходящее солнце озаряло равнину, где смерть сняла богатый урожай. А посреди этого хаоса стоял эльф, держа в окровавленных объятиях хрупкую фигурку во вражеских латах. … Тьма еще плотно завязывала глаза, а разум очнулся в один краткий миг и заработал с кристальной ясностью. Она была жива, ни тени сомнения. Иначе не болели бы многочисленные ушибы. И, конечно, она снова была в Изенгарде. Странно, зачем они морочились и тащили ее назад? Почему не убили сразу за попытку диверсии? Вероятно, Саруман желает разобраться с ней сам. От этой мысли все внутренности свернулись ледяным узлом, а на лбу выступил холодный пот, который тут же стерло мягкое прикосновение влажной ткани. Кто это с ней так возится? Но тут отчетливо всплыли последние секунды перед обмороком, Углук у катапульты, и все существо Аламо захлестнула такая черная, пронизывающая, невыносимая боль, словно в саму душу впились раскаленные клещи, и саднящее горло исторгло еле слышный хрип. Страшно. Страшно, горько и невыносимо больно. Все к лучшему. Пусть пытают. Пусть раздерут заживо на сотни кусков, ничем не искупить ей всей бездонной глубины своего преступления. И вдруг, словно пелена спала со всех чувств разом. В полутьме проступили очертания стоящей на коленях у кровати фигуры. Мучительно знакомые линии широких плеч, почти забытый запах хвои. Потрескавшиеся губы девушки дрогнули в подобии улыбки. Бред в утешение. Не стоило, Господи. То есть, Эру Единый. Но снова влажное полотно скользнуло по горящим щекам, прохладные пальцы с бесконечной нежностью убрали слипшиеся волосы с ее лба, а до слуха донесся тихий шепот – то ли заклинание, то ли молитва. Отступила боль, зрение прояснилось, и Аламо, в отчаянном порыве, не чувствуя своего истерзанного тела подалась вперед, к нему, своему утраченному лучнику. Был он реален, или мог растаять в волнах горячечного бреда – сейчас это было неважно, только коснуться его и забыть на миг эти страшные три недели. Не выдержав резкого усилия, отказали лишенные сил мышцы, и Аламо вновь повалилась назад, но бережные руки эльфа удержали ее, и следующие несколько минут комнату оглашали лишь захлебывающийся плач и бессвязный шепот утешения. Вскоре Аламо забылась глубоким сном, еще долго судорожно всхлипывая и сжимая пальцы Леголаса. Гэндальф, бесшумно вошедший в комнату, так и застал ее, спящей, и эльфа в кресле рядом с ее постелью, закрывшего глаза впервые за трое суток, что девушка была без сознания. Улыбка осветила лицо мага, сделав его добродушным и лукавым. К утру следующего дня Аламо проснулась, чувствуя себя до странности бодрой и отдохнувшей. Улыбчивая роханская девочка принесла ей воду для умывания, щебеча, расчесала волосы и помогла переодеться. Аламо усмехнулась про себя. Ей, видно, на роду было написано являться оборванкой в разные края, и получать там местные наряды. Вышитый эльфийский камзол теперь сменился мягким платьем из тонкой шерсти с широкой юбкой, не стесняющей движений и удобной для верховой езды. Она задумчиво посмотрела в зеркало. Лиловатый синяк от удара Углука еще не сошел со скулы. В глазах застыл испуг. Хороша… В этот момент раздался легкий стук, дверь отворилась, и Аламо замерла. На пороге стоял Гэндальф. Он действительно был жив. Глупые слезы ребяческой радости снова наполнили глаза, и девушка неловко смахнула их широкими рукавами. Реветь было не к месту. Сейчас предстояло держать ответ за свои проступки. Но Гэндальф вошел в комнату, сжал Аламо в объятиях, и удобно устроился в кресле. — Ну что ж, дитя мое, — при этих словах Аламо вздрогнула, что не укрылось от внимательных глаз мага, — прежде всего, расскажу сам, а потом и ты поведешь рассказ. Я упал с Балрогом в огненную бездну. Не стану утомлять тебя подробностями. Важно то, что я прошел огонь, смерть, и был исторгнут обратно, переродившись, и обретя новые силы. Теперь я – Гэндальф Белый. Я не сдался у порога ада, я боролся за жизнь и свободу, и я вернулся. Вижу, почти то же произошло и с тобой. Поведай же мне, что выпало на твою долю, и какую роль ты сыграла в битве при Хельме. Я догадываюсь, что твоя роль была не из последних. Аламо потупилась. Набрала воздуха в легкие и повела рассказ. Ничего не скрывая, описала свой плен, свою слабость, свое предательство и свое почему-то не сложившееся преступление. Гэндальф слушал молча, лишь глаза то и дело оживленно вспыхивали под густыми бровями. — Я собиралась взорвать снаряд в толпе уруков, пока они возились бы с катапультой. Углук меня разоблачил. Я помню лишь, как он сам зажигал фитиль. — Собственноручно взорвать снаряд, стоя к нему вплотную? Безумная. — У меня не было выхода, Гэндальф. Я сделала эту адову шутиху, и я должна была сама отвести от Рохана угрозу. Все было спланированно отлично. Кто ж знал, что Углук не такой дуболом, как остальные? Отчего же снаряд сработал? — Я не знаю наверняка, но Леголас рассказал мне, как отстрелил веревку катапульты. Это имеет значение? -Вот оно что… — Аламо сжала пальцами виски, — Леголас вывел из строя катапульту, фитиль догорел, и бочка взорвалась, как и было задумано… Невероятно… — Все в мире имеет причины, дитя мое. И если что-то должно произойти, причины эти появятся вовремя. Аламо вскинула глаза: -Гэндальф, что будет со мной теперь? Ведь я, по сути, предательница и изменница. И тут… Гэндальф захохотал. Он смеялся от души, утирая веселые слезы, а потом наклонился к недоумевающей Аламо: -Милая моя девочка, ты не знаешь, кто такой Саруман. Его гипнотический голос имеет невероятную силу. Даже я порой поддавался его чарам. Так что я не могу не удивиться, что ты так своевременно смогла освободиться от его внушения. Видимо, он положился на твою неопытность и податливость, и ослабил контроль над твоим разумом, следя за твоей работой. А посему — не тревожь себя, все могло обернуться катастрофой, а обернулось триумфом. И утри слезы. Леголас впервые начал улыбаться за последние недели, не грех улыбнуться и тебе. Аламо опустила голову, чувствуя и облегчение, и какой-то жгучий стыд. Крепкие пальцы старца сжали ее плечо. Непривычно — ласково прищурились глаза. — Добро пожаловать назад, в Братство, Аламо! Вдруг пробрала дрожь, и все, наконец, встало на места. Братство. Бои, плен, три недели неизвестности, а она и не подумала спросить… — Гэндальф… Я до сих пор не в себе. Скажите скорее, что с Братством? Я последний раз видела Пиппина и Мерри, убегающими в лес… Аламо осеклась. Гэндальф немного помрачнел, повисла пауза. -Пиппин и Мерри спаслись, и даже успели стать героями. Они еще не знают, что ты жива. Эти славные хоббиты долго скитались по лесу, и лишь пять дней назад я снова увидел их. Мерри сказал, что ты, скорее всего, мертва. А Пиппин просто плакал, как дитя, я так и не понял, видели ли они твою смерть. Они с трудом говорили об этом. — Арагорн? — Он жив и невредим. И тоже еще не знает о твоем чудесном воскресении. Гимли здесь, в Хорнбурге. Леголаса ты уже видела. Он наотрез отказался оставить тебя здесь одну, собственно, это он нашел тебя после битвы и ни разу от тебя не отошел. Это эльфийской медицине ты обязана таким быстрым исцелением. На тебе не было живого места, мы не знали, выживешь ли ты. Раньше она бы, вероятно, покраснела. Сейчас же, почему-то, слова Гэндальфа тронули Аламо, но не смутили. Это было другое, чуждое обычной застенчивости. — Фродо? Гэндальф встал, отошел к окну. Обернулся, взглянув на побелевшее лицо. — Фродо покинул нас, и Сэм последовал за ним. Они вдвоем пошли в Мордор. Таково было решение Фродо. Мы не знаем, что с ними теперь. Аламо на миг прикрыла глаза. С чего она взяла, что все будет как в сказке? Блудная дочь прошлялась невесть где три недели, а дома все ждут в полном составе и с распростертыми объятиями? — Боромир? Гэндальф сдвинул брови и произнес коротко и тривиально: — Боромир пал в том бою, в котором ты была захвачена в плен. «Вот точно так же это было, когда сапог урук-хая врезался в живот», — мелькнула отстраненная мысль. Аламо сжалась, зябко охватив руками плечи. Зачем это было нужно? Зачем пал этот смелый гондорец? Первая настоящая смерть в Братстве. Сейчас она поняла, что никогда до конца не верила в гибель Гэндальфа. А смерть Боромира была несомненна, и вспоминались его безумные глаза в ту ночь, на Андуине, его жестокие слова, и все почему-то казалось иным. Пощечина. А назавтра его не стало. Аламо резко выдохнула и распрямила плечи. Она не знала, что эта гибель так потрясет ее. Гэндальф взял ее за плечо. — Тебе особенно темно сейчас, потому что это первый потерянный тобой соратник. Увы, к этому привыкаешь. Сейчас не время для слез. Аламо, завтра ты должна поехать с нами в Изенгард. Это было уже слишком. -Куда? — Аламо взвилась, как ошпаренная. Возвращение в Ортханк казалось страшнее всех взрывов на свете. — Возьми себя в руки. Я понимаю, как мало ты туда стремишься. Но, поверь, это уже не тот Изенгард, что ты знаешь. Многое изменилось за последние дни. Мне лишь нужно, чтоб ты помогла мне отыскать там палантир. Аламо досадливо опустила глаза. Неудивительно, что даже взорвать свой снаряд она не сумела. Сколько ни примеряй латы, а внутри все та же истеричная девица, что и раньше. -Простите. Когда мы выступаем? -На рассвете. День прошел быстро и суматошно. Хорнбург восторгал девушку и подавлял своей сдержанной, аскетической красотой. Едва не став причиной его гибели, она знала, что навсегда запомнит запах степей, эля и конюшен, гулкое эхо переулков и величие старинных башен. Аламо представили королю Теодену, чье мужественное и усталое лицо тяжко оживило в ее памяти разговор с Саруманом о «скорбном рассудком правителе». Это на него, на этого седого воина клеветал ее развенчанный сеньор… Гимли добавил немало новых синяков к уже имеющимся, то называя «нашей храброй, милой леди», то «невозможной и ненормальной», обнимая и в запале колотя по спине. Леголас был рядом незаметно и неотлучно. Поддерживал еще не окрепшую девушку на лестницах, ограждал от любопытных взглядов. Он мало говорил, но, оборачиваясь, Аламо неизменно встречала его взгляд, хранящий лишь последнюю тень горечи. Уже ночью в своей комнате, Аламо механически заплетала волосы, старательно отгоняя мысли о возвращении в Изенгард, когда раздался стук в дверь. Руки замерли, сжав пряди недоплетенной косы. Она знала, кто это. Скрипнули массивные петли. На пороге стоял Леголас. Аламо столько раз вызывала перед внутренним взором эту встречу, не надеясь, что грезы эти осуществятся, ища в них лишь душевных сил. А сейчас стояла, молча глядя не него, и не зная, что говорить, и говорить ли что-нибудь. Он бесшумно вошел, оставляя за ней право, закрыть дверь, или оставить распахнутой. Потом медленно протянул ей серебряный стилет. Аламо трепетно взялась за чеканную рукоять, согретую ладонью эльфа. Стилет еще не был заново отполирован, и тусклые разводы туманили гладкий клинок. Леголас стоял у раскрытой двери, привычно сдерживая кипящие в груди чувства. Он пришел вовсе не молчать. Он и так молчал слишком долго, и этот новый шанс — не его заслуга. Взбегая по крутым ступеням, он был полон решимости, и вот снова стоит перед ней, как мальчишка, и не смеет начать. Еще бледнее кажется ее лицо, оттененное темным платьем, отчетливей проступили скулы, горькая складка залегла у губ. Мягко хлопнула тяжелая дверь, ключ ввернулся в скважину. Аламо вдруг подняла взгляд, полный иссушающей жажды, отложила стилет на камин и шагнула к эльфу. Они приникли друг к другу, как неудержимо сливаются ручьи талой воды. К чему изощренные ласки, если лишь от соприкосновения пальцев волна томительной дрожи окатывает тело? Они слишком долго шли друг к другу, чтоб плести пустые трели поэтических признаний. Они растворялись в хмельном поцелуе, не ведая ни смущения, ни сомнений, воздавая друг другу за разлуку, за борьбу и надежду. Кто назвал это падением? Кто назвал грехом горящие клейма ненасытных губ на шее и плечах? Кто оклеветал похотью дрожь нетерпеливых пальцев, расстегивающих камзол? Тиха была ночь над Роханом. Лишь холодный свет луны бесстыдной змейкой пробегал по тесьме скользящего на пол платья, лишь степной ветер, прокравшись в окно, украдкой смахивал золотистые пряди с обнаженных плеч, и прислушивался к прерывистому шепоту страсти, чтоб потом повторять его в кронах и тростнике на забаву реке и лесу.