Джокер поневоле

Все стало как прежде. Аламо снова сидела впереди эльфа, следя, как длинные пальцы задумчиво постукивают по сыромятным ремням поводьев. Нет. Все стало совсем иначе. Пусть ничем не изменилась безупречная осанка эльфийского воина, почтительно везущего леди на своем коне, незримые ничьему глазу узы связывали их теперь. Лицо Леголаса было спокойно-сдержанным, как всегда, и только Аламо видела, как наливаются внутренним светом его зрачки, каждый раз, когда он обращает к ней взгляд. Что будет дальше? Да что сейчас до этого? Действительность Средиземья слишком отличалась от неторопливой жизни провинциальной буржуазии ее прежнего мира. Будущее здесь подчас кардинально менялось, не проходило и двух минут, а потому счастье настоящего момента было во сто крат ценнее грядущих тревог. Побуревшие осенние холмы золотились в лучах почти не дающего тепла солнца, поздние васильки поднимали лиловые головки из густой травы, местами пыльно-зеленой, местами хрупко-серебристой. Сухие метелки хвоща, чабрец, осыпавшийся под копытами и распространявший крепкий аромат – все казалось Аламо восхитительным, все вызывало желание петь, смеяться и жить, жить, жить. Порой вздрагивал глубоко внутри колючий холодок, при воспоминании об этой же степи, отмерянной тяжкими шагами в урук-хайском плену. Но тут же невесомая рука бережным движением сжимала плечо или отводила с шеи прядь волос, и отлетали липкие тени прошлого, и снова роханская равнина озарялась неброской, суровой красотой. Ты прервешь моих грез златорунную нить, Не простившись, уйдешь до вечерней звезды, Хоть могу вожделеть, и пылать, и любить – Никогда на тебя не надеть мне узды. Что тебе до объятий моих и речей? Ты полою плаща ловишь ветер степной, Ты свободы дурман жадно пьешь из ключей, И прядешь серебро трав сухих под луной. Не сдержать мне тебя, как теченье реки, Небосклон, как девичьи ланиты, румян – Ты плечо уведешь из-под твердой руки, И скользнут сапоги в полукружья стремян. Горькой волею дышат тимьян и полынь, Ветер в косы плетет буйну гриву коня, Степь молчит, остывает небесная синь, Ты уходишь в закат, ты забыла меня… Ночью, меж рассказов о событиях последних недель, меж ласк, слез и поцелуев, Аламо смущенно упомянула об этой песне, пришедшей ей на память накануне бойни в холмах. Теперь она знала ее целиком. Бессознательная улыбка порхала по губам Аламо при мысли, как Леголас по строке вспоминал плавные куплеты, и досадовал, что слушал песню невнимательно, не зная, что будет петь ее девушке в ночь любви. Меж тем, ландшафт изменился, и Аламо нехотя стряхнула сладостные грезы. Кони вошли в лес. В тот самый, что так старательно избегали урук-хай. Что же было в нем особенного? Лес был очень стар. Неохватные кряжистые стволы были украшены причудливыми орнаментами мха, от светло-серых, бархатных островков, и до темно-зеленых косматых фестонов, свисающих с раскидистых узловатых ветвей. Редкие лучи пробивались сквозь дремучие кроны, в лесу царил сумрак, и лошади неуверенно, с оглядкой пробирались по густому ковру прелой листвы, там и сям вздыбленной могучими корнями. Дыхание эльфа защекотало щеку Аламо: — Это Фангорн, один из древнейших в Арде лесов. Он помнит Перворожденных эльфов. Об этом лесе ходит множество невероятных слухов, считается, что именно здесь живет древняя раса энтов, деревьев, наделенных живой душой, а так же умением ходить и разговаривать. Отец мне рассказывал, что именно эльфы наделили энтов этими умениями, но теперь стало слишком много людей, энты скрываются в непроходимых чащах, и мало кому доводится увидеть их. — Энты не легенда, друг мой, — Гэндальф указал куда-то вглубь леса, — им просто нет дела до людей и их суеты. Пожалуй, и тебе еще доведется рассказать своим сыновьям об этих гигантах. Путь продолжался. Гэндальф невозмутимо правил красавцем Светозаром, подаренным ему Теоденом. Гимли, лесов опасавшийся, был чернее тучи, поминутно оглядывался, нервно хватался за топор и что-то сварливо бубнил. Аламо растворилась душой в дремотном покое древнего леса, вслушиваясь в его приглушенный ропот и с удовольствием вдыхая настоянный на сыром духе мха и листьев аромат времени. Леголас, широко распахнувший глаза, обводил взглядом сень колдовского леса, как иной добрый прихожанин упивается красотой потолочных фресок в старинном храме. Сколько времени заняла дорога по едва заметным тропам Фангорна – Аламо не взялась бы сказать. В полумраке трудно было определить время. Но, когда деревья стали редеть, и кони вышли на опушку – снова солнце близилось к зениту. Перед путниками лежал Изенгард. Аламо моргнула, провела рукой по лицу. Картина не изменилась. Это определенно должен был быть Изенгард, в Средиземье едва ли было две одинаковых башни. Но что стряслось с грозным притоном народа урук-хай? Ортханк по-прежнему впивался в небо четырьмя клыками, но монументальная крепостная стена Изенгарда представляла собой неровные, полу раскрошенные руины, словно гнилые зубы, торчащие из жидкого глиняного месива. Плотина, еще недавно сдерживавшая мощь реки Изен, была разнесена по камню какой-то могучей, яростной силой, и все неистовство речного потока, хлынувшего по естественному руслу, обрушилось на Изенгард. Затоплены были подземные кузни, на месте плацев и казематов простиралась грязная водная гладь, на которой качались бревна, обломки лебедок, бочки и прочий хлам. Хищно скалились из воды зубчатые колеса. Зачавкала грязь под копытами, кони приблизились к остаткам ворот, и тут… Аламо не могла поверить своим глазам. Две знакомые, слишком знакомые фигуры сидели, свесив босые ноги и дымя трубками, на разрушенной кромке стены. Забыв свой жгучий страх перед этим местом, Аламо соскользнула с лошадиной спины, и прямо по лужам понеслась к ним. Мерри и Пиппин, ничуть не изменившиеся, живые и невредимые восторженно вопили и махали руками со своей цитадели. Они считали ее погибшей, они винили себя в том, что бросили ее на растерзание Углуку, они обнимали ее, не стыдясь слёз. После первого всплеска радости, хоббиты, наперебой, стали излагать остальным историю своего спасения. Фангорн, в котором они скрылись от урук-хаев, быстро почуял чужаков. Доблестные полурослики не успели углубиться в лес и на две лиги, как попали прямиком в руки… ммм… в ветки Древоброда, почтенного патриарха расы энтов. Им стоило немалых трудов убедить его в том, что они не орки, и явились не за тем, чтоб поджигать или как-то иначе истреблять лес. Несколько дней прошло в переговорах, энтам некуда спешить, и торопить себя они никому не позволяют. Древоброд оказался созданием незлым, но при этом недоверчивым и совершенно равнодушным к делам всех прочих рас. Стремящийся лишь к покою бескрайних лесных просторов, он хладнокровно выслушал повествование Мерри о бушующей в Средиземье Войне Колец, и посоветовал хоббитам бросить это нестоящее дело и вернуться домой. Но не таковы были ширцы, чтоб дезертировать в разгар борьбы. Ведомый скорей чутьем, чем рассудком, Мерри убедил Древоброда доставить их к самой границе Изенгарда, ссылаясь на то, что враг не станет искать их под самым своим носом. На подступах к цели, энт вышел прямиком на опушку, вырубленную урук-хаями на топливо для кузниц. Увидев торчащие из затоптанной земли изувеченные пни, лесной патриарх пришел в неописуемую ярость. Уже на следующий день, немногочисленный, но грозный легион энтов, под предводительством Древоброда, атаковал Изенгард и разгромил его в считанные часы. Теперь энты решали, сровнять ли саруманову цитадель с землей окончательно, а хоббиты, безошибочно обнаружив склады с припасами, праздновали победу на руинах вражеской крепости. Увлеченная этой невероятной сагой, девушка не сразу заметила подошедшего Арагорна, и обернулась, лишь почувствовав прикосновение к плечу. — Аламо, хвала милосердному Эру! — Дунедайн тоже был прежним, суровое лицо озарялось открытым взглядом синих глаз, и Аламо крепко сжала его мозолистые руки, утопая в улыбке, полной дружеской теплоты. Гэндальф прервал восторги соратников: — Где Саруман? — Заперт в своей башне. — Идемте. Хранители верхом приблизились к монолитной твердыне Ортханка. Кони шли в воде по самые стремена. Саруман словно ждал их. Высокая фигура в белом незамедлительно показалась на верхней площадке, меж зубцов. Аламо захотелось стать невидимой. — Саруман! – Гэндальф крепче сжал посох, — ты вышел, чтоб раскаяться, или чтоб броситься вниз? Снизу не видно было лица чародея, но голос донесся отчетливо, словно Саруман стоял в двух шагах. — Гэндальф Серый… Ты не послушал меня, ты связался с неудачниками, с обреченными на вымирание расами. Что ж, вольному – воля. Лицо Гэндальфа исказилось отвращением: — Давай, сыпь оскорблениями, мечи фальшивый бисер. Это все, на что ты еще годен. Я лишаю тебя силы, Саруман, и я изрекаю волю Совета Магов. Твой посох сломан! Словно малая молния пронизала кисть Сарумана, и магический посох треснул, бессильно уронив витой набалдашник. Низложенный чародей с проклятием уронил обломки. Замер на миг, и вдруг обратил взор к Аламо. -Ты здесь. Верная моя, храбрая леди. – В колдовском голосе зазвучали знакомые ноты, — твой замысел не удался. Не вини себя. Аламо вздрогнула, не веря своим ушам. А голос лился плавной мелодией, даря благость и любовь: — Я видел все в моем палантире. Я знаю, ты была верна мне до конца. Ты сделала все, что было в твоих силах, и не твоя вина, что ты не все смогла предвидеть. Я прощаю тебя. Увы, эльфы слишком быстры и зорки. Но ты не растерялась и вовремя нашла верный способ приручить эльфа. Мудрый ход. Он, хоть и храбрый воин, но всего лишь мужчина. А молодые мужчины слабы перед девичьей невинностью. Что-то помутилось в голове Аламо. Что он говорил, этот проклятый чернокнижник? Снова кривые зеркала, снова ядовитые грани искусной лжи. Тишина повисла вокруг. И в этой тишине раздался короткий рык и резкий звон тетивы. Стрела вонзилась в горло Сарумана. Снова, как на Карадрасском карнизе, Аламо показалось, что время споткнулось. Чародей раскинул руки, и, словно белоснежная подстреленная птица, полетел вниз с вершины Ортханка. Он летел, переворачиваясь в воздухе, волосы свивались спиралями на ветру, и алое пятно разрасталось на груди. И вдруг, время опомнилось, и тело мага с отвратительным хрустом рухнуло на острия торчащего из воды ступального колеса. Зачем она это сделала? Аламо не знала, но и сдержать себя не могла. Прерывающимся голосом она выкрикнула: — Я не твоя верная леди, мой сеньор. Я замышляла предательство с самого начала, и лишь Углук разоблачил меня. Увы, ему не повезло. Вдруг Саруман медленно повернул голову, мутнеющие глаза остановились на лице Аламо, усмешка исказила тонкие губы. -Не обольщайся, моя верная леди. Отмеченный Белой Дланью останется отмеченным ею до конца своих дней. Тяжелый взгляд скользнул к Леголасу: — Берегись, гордый принц эльфов. Предавший единожды – предаст и вновь. Усмешка застыла недвижной маской, и остекленели пламенные темные глаза. Аламо молча смотрела в мертвые зрачки. Ее сотрясала крупная дрожь. Выплесни Саруман ей в лицо ковш грязи, она и то не казалась бы себе омерзительней. В этот миг ей на плечи легли крепкие ладони. Леголас развернул ее к себе и всмотрелся в лицо. — Как ты беззащитна перед этой гнусью, я диву даюсь. Вот опять глаза черней тьмы морийской. Аламо, ты слышишь меня? Она коротко всхлипнула: — Леголас.… Но я же.… Но он… Властный голос Гэндальфа прервал ее лепет: — Прекрати. В этом весь Саруман, и я б удивился, не попытайся он посеять между нами раздор хотя бы напоследок. Аламо, мы все знаем тебя, и я, увы, хорошо знал этого проходимца. Не смей и помыслить, что кто-то из нас мог поверить его грязным речам. А теперь мы должны найти палантир. Но искать ничего не пришлось. Тяжелое бревно, колыхнувшееся в грязной воде, потревоженной движениями лошадей, грузно ткнулось в ступальное колесо. То провернулось с жалобным скрежетом, погружая в воду насаженное на острия тело. Из складок белого одеяния выскользнул блестящий черный шар, с плеском упав под ноги лошадям. Пиппин соскочил в воду, нашарил палантир и подал Гэндальфу,… подал не сразу, с жадным любопытством вглядевшись в обсидиановую глубину. Маг выхватил палантир из рук хоббита, ожегши того предостерегающим взглядом. Пора было уходить. Изенгард оставался вотчиной энтов-победителей. Хранители успели увидеть этих невероятных существ. Аламо, считавшая, что успела привыкнуть к чудесам Средиземья, обомлела при виде гигантских, кряжистых деревьев, наделенных мощными ногами-корнями, разлапистыми руками-ветками, а в коре и сучках просматривались лица, освещенные желтыми глазами, полными мудрости, и, как ни странно, лукавства. Лица, все разные, тонкие, грубые, молодые и старые. Курчавые шевелюры дубов, лихие гривы орешников, вольные пряди ясеней. Они двигались неторопливо, говорили протяжно, свысока и снисходительно, но добродушно смотрели на людей. Леголас спешился, и двинулся им навстречу по колено в воде. Поклонился, как редко кому кланялся наследный кронпринц. Древоброд провел узловатыми пальцами по плечу эльфа. — Юный сын Первого народа. Совсем еще мальчик. – Голос энта был скрипучим и глухим, — скажи своему племени – мы помним вас. — Я скажу, патриарх. – Леголас был взволнован не на шутку. Глаза сияли, и он действительно казался совсем юным рядом с этим древним существом. Обратный путь в Рохан Аламо помнила лишь урывками. Утомленная новыми тревогами и впечатлениями, она почти всю дорогу продремала, прильнув к груди эльфа. А в Хорнбурге неунывающие роханцы готовились праздновать победу. Впервые гостья из иного мира видела, как средиземцы ликуют, а не воюют. Огромная зала, гулкая и мрачная в обычный день, была залита пляшущими огнями факелов, наполняющих воздух горячим, смолистым ароматом. Роханские стяги свисали с закопченных балок потолка. Длинные столы были уставлены снедью, рекой лился эль. Спала тень со славной Ристании, сменились латы на кафтаны, шлемы больше не скрывали буйных кудрей. Сегодня никто не чинился титулами и приличиями. Аламо никогда не видела, чтоб Арагорн столько смеялся. Счастливые и пьяные хоббиты отплясывали на столе под аплодисменты и свист рыцарей. Гимли поглощал эль, как бездонная прорва и, войдя в раж, стал развлекать собутыльников не слишком пристойными байками о прелестях гномьих женщин. Словом – праздник удался на славу, и Аламо, тоже пропустившая не одну кружку эля, не заметила, как оказалась на пустынной террасе, влекомая за руку Леголасом. Она оперлась спиной на высокий каменный парапет и полной грудью вдохнула ночь. Небосвод был усыпан звездами, безбрежная степь вдали волновалась на ночном ветру живым серебром. Зябкое дуновение гор пощекотало шею, поиграло широкими складками платья. Девушка взглянула на эльфа, взглянула, будто первый раз. Бессчетные кружки выпитого не оставили и следа на его лице, лишь чуть шальным блеском искрились глаза, а может, просто отражали поблескивание шитья на камзоле. Аламо вдруг посерьезнела. Всплыло в памяти неподвижное лицо, искривленные усмешкой губы. Ее брови болезненно дрогнули. — Мой принц… Саруман сегодня … Я не могу забыть его слов. Не могу отделаться от мысли, что он был в чем-то прав. Сейчас мне кажется, что я б и помыслить не могла о том злодеянии, что чуть не совершилось по моей вине. Но там, в Ортханке, я всерьез собиралась воевать на его стороне. В этом парадокс, мой принц. Воевать… Я не умею воевать и никогда не умела. А там я словно была иной. Я носила мундир с Дланью. Я чувствовала себя воином, и гордилась этим. Руки Леголаса обвили ее талию, но, несмотря на игривый жест, он тоже был серьезен. — Послушай. И постарайся запомнить. Все мы несем в себе два начала, никто не плох и не хорош изначально. Каждый выбирает свою ипостась. Саруман же умел вызвать в живой душе ее вторую половину. Некому было тебя оградить. Ты пала жертвой его мастерства, ты боролась, ты победила. А что же до его выпадов относительно меня – я уже не импульсивный отрок, верящий в пустое сотрясение воздуха. Мне далеко до мудрости моего отца. Но у меня нет сомнений, кому верить – ядовитому языку врага, или глазам любимой. Аламо медленно вздохнула, вбирая в себя это слово. Впервые Леголас назвал ее «любимой». Тише. Позвольте вслушаться, вдуматься, вчувствоваться в эти звуки. Слегка обветренные губы, еще хранящие запах эля, поймали этот вдох, и тихо выдохнули: -Любимая.