Джокер поневоле

Давно погасли факелы. Хорнбург был погружен в то особое безмолвие, какое водится лишь там, где накануне хорошо покутили. Потрескивали в камине можжевеловые поленья, косой слепок окна, налитый лунным светом, лежал на потолке. Аламо, закутавшись в тяжелый шерстяной плед, сидела на каменном подоконнике, умиротворенно глядя на ночную степь. Подоконник был очень широк, как во всех крепостях с толстыми стенами, и пронизывающе холоден. На окне не было переплета, как в Ортханке, и ничто не мешало глазу вольно скользить по могучим зубцам крепостной стены, четким граням стройных бастионов и крутых ступеней, отбрасывающих фантасмагорические перекрестия теней на старинную площадь у ворот, за которыми простирались просторы Роханских равнин, призрачно колышущиеся жемчужными завитками тумана. Спать и в голову не приходило. Внутри подрагивал горячий клубок противоречивых чувств. Ослепляющее счастье свивалось с неверием, а к жгучей нежности примешивалась легкая паника. Слишком хотелось, чтоб все было правдой, и оттого еще страшнее было верить в происходящее. Аламо вздохнула, плотнее натягивая на плечи плед. И вдруг ее словно ударила в грудь тугая волна тревоги. Она не успела понять, что произошло, лишь соскочила с подоконника, и бросилась вон из комнаты, еле касаясь ледяного каменного пола босыми ногами, подчиняясь подстегивающему чувству угрозы. Она перевела дыхание лишь у потемневшей дубовой двери одной из комнат, где расположились на ночь остальные Хранители. Настойчивые вопли интуиции, гнавшие ее по темным коридорам, скупо озаренным редкими факелами, не лгали. Изнутри неслись заполошные восклицания, в которых легко было узнать звонкий голос Мерри, и чей-то сдавленный, захлебывающийся хрип. Аламо распахнула дверь и замерла на пороге. Посреди комнаты, захламленной смятыми одеялами, брошенным оружием и плащами, корчился на полу Пиппин. Землисто-бледное лицо блестело от пота, глаза были зажмурены, и тот самый хрип вырывался из мучительно сжатых челюстей. Тело выгибалось, как в припадке эпилепсии, а сведенные пальцы сжимали палантир, светящийся знакомым Аламо красноватым мерцанием. Мерри стоял в двух шагах, ломая руки, то порываясь к Пиппину, то беспомощно отшатываясь. Что с хоббитом размышлять было некогда, и Аламо подчинилась первому импульсу – шагнула вперед, и выхватила из рук Пиппина палантир. Пальцы сомкнулись на теплых, гладких боках, поток покалывающих искр пронизал вены, и перед глазами появилось невероятное зрелище. Гигантское огненное око, рассеченное пропастью вертикального зрачка, смотрело прямо в лицо, смотрело испытующе, грозно и проницательно. Аламо отчетливо ощутила, как чья-то беспощадная воля, чья-то могучая мысль затапливает сознание. Гондор. Захватить, повергнуть, уничтожить. Да, державные башни Минас-Тирита, светлые купола Осгилиата. Они должны быть сметены с лица Арды, ибо мятежны и неугодны Властелину. В пепел Белое Древо, чтобы и памяти не осталось о преступном Исильдуре. Гулко бьют барабаны, тяжко чеканят шаг могучие орки. Полны решимости и отваги черные сердца, ведь не угаснет мощь непобедимого войска, пока пылает Око на венценосной вершине Барад-Дура. И вдруг палантир выскользнул из пальцев, а мысли на миг словно затопила ледяная вода, которая тут же схлынула, оставив чувство ясности в голове и каменной усталости в теле. Аламо разомкнула веки и машинально потрясла головой. Она лежала на полу, над ней склонялись искаженные ужасом лица Леголаса и Арагорна. — Элберет Лучезарная, Аламо, посмотри на меня, — эльф мягко помог девушке сесть, — что здесь произошло? Что тут было отвечать? Она и сама этого не знала. В этот момент перед ней опустился на колени Гэндальф, бесцеремонно отстранив обоих воинов. — Пиппин цел? – Аламо, наконец, связала порядок событий. — Да, этот хоббитский недоумок цел и уже в сознании. – Гэндальф привычно рубил короткие фразы, властно взяв девушку за подбородок и вглядываясь в ее зрачки. – А теперь рассказывай все по порядку и не вздумай хоть что-то утаить. Аламо потерла переносицу. Утаить? Да ей эти тайны и за кошель золота не надобны. Только что ж они сами ее так назойливо ищут? — Кто-то планирует атаку на Гондор. Кто-то очень сильный, жестокий и властный. Кто-то, кто повелевает орками и палантиром, и у кого есть причины ненавидеть Гондор сильней всех государств Арды. Кто-то, у кого есть чудовищный глаз, таращащийся с вершины темной башни, и видящий каждый закоулок человечьего рассудка так же ясно, как одинокого всадника среди степи. Гэндальф повел седыми бровями: -Саурон. Создатель и повелитель Кольца Всевластия. И вдруг маг схватил Аламо за плечи: — Ты видела Око? Оно смотрело на тебя? О чем оно спрашивало? Девушка недоуменно покачала головой. -Ни о чем. Оно вообще не интересовалось мной. Я лишь слышала, о чем помышляет сила, что захватила мой разум. Око словно сообщало мне о своих планах, как мог бы вельможа говорить с конюхом, что не имеет своей воли… Гэндальф, — в глазах Аламо запенился удушающий страх, — это было так похоже на речи Сарумана. Но Саруман убеждал, и ему хотелось поверить, а Око приказывает, и его волю не имеешь и помысла оспаривать. Я что ж… снова попалась в чьи-то сети? Чародей молча смотрел сквозь девушку, погруженный в какие-то раздумья. Вдруг встрепенулся. — Это весьма странно. Око Саурона должно было заметить и допросить тебя. Это было бы очень опасно, ибо ты могла б выдать врагу много тайн, просто не имея сил сопротивляться его власти. Но Саурон просто сообщил тебе свою волю, как если б говорил с вассалом, чья покорность несомненна. Неужели он чувствует, что ты носила Белую Длань, и теперь причисляет тебя к своему стану? Не вопить. Не плакать и не падать в обморок.… Только других действий не приходит на ум.… Однажды отмеченный Белой Дланью… Он так и говорил тогда.… Опять все рушится, снова чья-то неведомая сила равнодушным щелчком разбивает ее хрупкое счастье, как грубый крестьянский башмак крушит восковые лепестки весеннего крокуса в придорожной траве. Но сильные руки подняли ее с пола, и она бессознательно вцепилась во влажные от ночного тумана складки эльфийского плаща. -Некому уж возлагать свою Длань, Митрандир. Хорошие стрелы отменно снимают заклятия. А посему, я бы предположил, что Аламо нужно попросту избегать палантира, и Саурон едва ли вспомнит о столь незначительном эпизоде. Его интересы намного грандиозней. Маг задумчиво скользнул ладонью по резному набалдашнику посоха. Когда он заговорил, голос его был сдержан и тих. — Ты, вероятно, прав, Леголас. Аламо, тебе нужно вернуться в опочивальню и успокоиться. В конце концов, не сунь один хоббит свой любопытный нос, куда не след, ты б и вовсе не знала этих тревог. В молчании шла Аламо по ночному замку, скорее ощущая, чем слыша шаги эльфа рядом. Вот и снова комната, которую она так поспешно покинула всего три четверти часа назад. Вздохнул багровым жаром камин, потревоженный сквозняком. Леголас вошел следом и захлопнул дверь. Им нужно было поговорить. Девушка вскинула голову с решимостью человека, собравшегося прыгнуть в воду с обрыва, но эльф непререкаемым жестом поднял ладонь. -Погоди. Сначала подумай, что ты собираешься мне сказать. Если ты снова намерена убеждать меня в том, что я не обязан обременять себя тобой и твоими затруднениями, то не стоит зря тратить красноречие. Аламо на мгновение обескураженно замолчала. — Но это действительно так, мой принц, — фраза была глупая, и девушка нахмурилась, чувствуя раздражающую неловкость. Леголас повернулся к окну, и холодный свет луны, словно черненым серебром отчеканил твердые черты лица. — Скажи мне, Аламо, мальчишка ли я оруженосец, флиртующий с горничными и боящийся недовольства своего сеньора? Или я младший сын трактирщика, опасающийся, что отец лишит меня скупых крох наследства, если изберу девицу ему не по нраву? Эльфам неведома эта суета, моя леди. Мы тоже живые дети природы, и подвержены соблазнам, но никогда эльф не примет от девы в дар ее невинность забавы ради, и никогда не скажет слов любви, если не может поклясться в каждом. Я едва не потерял тебя по злой воле противника, и не могу снова потерять по воле твоего собственного ложно понятого чувства долга. — Лихолесец помолчал, и продолжил более мягким тоном, — я должен вернуться на пост. Постарайся уснуть. И больше не обременяй себя бессмысленными угрызениями. … Лунный рисунок окна на потолке сместился к самой стене. Опоры реальности то обретали устойчивость, то угрожающе шатались. Вероятно, действительно нужно было постараться уснуть.… И хорошо было б увидеть во сне, с чего начнется утро. Утро началось с неловкого стука в дверь. Немолодой караульный с угрожающего вида алебардой в руках передал Аламо просьбу Арагорна о встрече на одной из дозорных башен. Удивляясь такому труднодоступному месту для беседы, девушка поднялась по винтовой лестнице, на крутых ступеньках которой приходилось до колен подбирать подол, и вышла на лоснящиеся от времени камни неширокой площадки. Тут же пронизывающий ветер бесцеремонно взметнул волосы и отсек дыхание. Горы обступили Аламо, словно рукой можно было коснуться вышитых снеговой гладью вершин, и заискрился на утреннем солнце еще не стаявший ночной иней на грубо отесанных перилах. Арагорн уже ждал. Трепетали на ветру пряди черных волос, чуть присоленных ранней сединой, затаенная печаль теплилась в глубоких омутах синих глаз. Аламо невольно подумала, что не имеет понятия, сколько лет ее доблестному другу. Молодо было суровое лицо, а складки нелегких дум и многих тревог иссекли лоб. Дунедайн привычным жестом поднес ее руку к губам. — Аламо, милая моя леди. Прости, что заставил забираться к самым облакам, но мне не хотелось любопытных ушей за каждым ставнем. У меня для тебя новости. Сегодня ты поедешь с Гэндальфом в Минас-Тирит. Ждала она этих слов? Наверное, нет. Она гнала их от себя, сама, тем не менее, понимая, что Леголас не захочет и слышать о ее участии в войне. — Зачем? -В Минас-Тирите безопасно. Это большой и прекрасно укрепленный город. Как ты сама знаешь, Саурон готовится к новому витку войны, и самое надежное место сейчас — гондорская столица. Гэндальф хочет укрыть тебя там. «Он не первый», — с легкой горечью подумала Аламо. Что-то не сходилось. Она чувствовала, что Дунедайн чего-то недоговаривает, по ускользающему взгляду, по усталой скомканности фраз. Но допытываться не хотелось. Все равно Арагорн скажет лишь то, что посчитает нужным. В конце концов, ей совсем не привыкать вслепую следовать за кем-то, куда-то, неизвестно зачем. Мозолистая ладонь мягко сжала руку девушки. -Аламо… Я чувствую себя гнусно и двусмысленно, сообщая тебе решения Гэндальфа, словно отдавая приказы. Но поверь, нам всем будет спокойней за тебя. Наверняка тебе снова кажется, что тобой распорядились, не спросив твоего желания. Моя леди, это война. Мужчинам подчас приходится навязывать женщинам свою волю, но лишь чтоб оберечь. Доверься нам. Аламо распрямила плечи, глубоко вдохнула. Он был прав, наверное, прав. Нужно было так думать, так было легче. -Что ж, значит, в Гондор. А… Леголас меня не может проводить? Дунедайн снова помолчал. -Нет. Он должен остаться с нами. Он рвал и метал, услышав решение Гэндальфа, но понял его правоту. Нам предстоят нелегкие дни. Леголас будет очень нужен здесь. Сейчас было важней всего удержать плечи прямыми. Согни она на миг спину – и тяжесть слов Арагорна раздавит ее в одночасье. Да, им предстоят нелегкие дни. И от судьбы, как гласит старая народная глупость, не уйдешь. Ей все равно придется прятаться за стенами крепостей, считая дни, и молясь, чтоб янтарные глаза увидели рассвет, а затем закат. Пальцы рыцаря крепче сжали ее руку, и в низком голосе зазвучали незнакомые нотки: — Жди, Аламо, ты должна ждать. Я видел любови, что уцелели под руинами городов, пережили империи и закалились в войнах. Ничто не вечно, все можно отнять, разрушить или оспорить – но не любовь. Ты можешь верить мне, именно мне, как никому другому. Мы слишком похожи с тобой в нашем уделе. Мы оба получили в дар, а может, в наказание, любовь бессмертных. Арвен Ундомиэль, моя дивная греза, ждет меня в Ривенделле. И я терзаюсь, день за днем виной, что обрек ее на это долгое ожидание, не будучи в силах дать ей долгое счастье. Но Арвен ждет. Жди и ты. И Дунедайн отвернулся, словно усовестившись этой вспышки. … Медлить было некогда. Еще солнце не прошло и четверти своего дневного пути, когда Аламо, в темном плаще поверх роханского платья, спустилась к воротам, где ждал ее Гэндальф. Глаза ее льдисто поблескивали непролитыми слезами, воздух входил в легкие больно и вязко, словно горячий воск. Леголас подсадил ее на Светозара. Эльфийский воин снова был непроницаемо — спокоен, а Аламо все еще чувствовала на губах его поцелуи. Вот Гэндальф закончил последние советы и наставления Арагорну, вот сердечно распрощался с Теоденом. Пора было выступать. Леголас коротко сжал руки девушки, неуловимо исказились слегка побледневшие губы, и до слуха Аламо донеслась фраза на синдарине. Он почему-то знал, что она поймет. Гэндальф вскочил на Светозара позади своей спутницы, ободряюще кивнул соратникам – и прекрасный роханский скакун процокал копытами в стремительной рыси по старинным камням Хорнбургского моста.