Джокер поневоле

Четыре дня лига за лигой пролегли по роханским равнинам. Становилось все холодней. По утрам хрусткий иней, словно сахарная наледь на марципанах, лежал на полуосыпавшихся веточках вереска, и тончайший лед накидывал прозрачное кружево на мутные ручьи. Густой ковер трав был местами протерт, а местами вытоптан до основы – вереницы крестьян, покидающих селения, ищущих защиты у стен крупных городов и в отдаленных горных ущельях, прошили степи тропами, словно стежками. Мордорская тень сгущалась у границ Гондора. Никто не объявлял войны, но крестьяне потеряли покой, ежечасно опасаясь орочьих банд, налетающих, словно тучи воронья, и оставляющих за собой дымящиеся развалины. Несколько раз Светозар проносился мимо сожженных деревень. Аламо малодушно отводила глаза от обугленных частоколов и черных оконных провалов, холодея внутри и отгоняя мысли о тех, кто остался на этих пепелищах. Гэндальф мрачнел и понукал коня. Ночью, раскуривая трубку угольком костра, маг порой делился со спутницей своими тревогами. — Саурон приближается к своей цели, не развязав ни одного настоящего сражения. Террором и постоянными набегами он посеял панику. Люди и не думают сопротивляться, ему безропотно оставляют поле боя и бегут. Теодену нужно собрать силы, ему нужны союзники, а он окружен охваченными ужасом жертвами. Трудно придется людской расе. Не найдя сил к отпору — она обречена на истребление. Эльфы уйдут в Валинор, гномы скроются в горах, и Средиземье станет безраздельной вотчиной Тьмы. Аламо слушала его с тем немым, гнетущим чувством, которое охватывает людей перед зрелищем бушующих стихий, которое подавляет и лишает сил своей кажущейся необоримостью. Судьба снова проверяла ее на прочность, на сей раз, взявшись с нескольких сторон – неизвестность, ожидающая, теперь, не только ее, но и тех, кто был ею любим; страх перед необъяснимым равнодушием к ней Сауронова Ока; накатывавшая со всех сторон молчаливая угроза. Но, когда подходит к концу ожидание, какие б тиски не сжимали сердце – они ослабевают. Солнце лениво выбиралось из сырых утренних облаков, когда приблизились горы, еще вчера показавшиеся на горизонте. Светозар несся вскачь по полю, покрытому космато-белокурой шевелюрой трав, вспыхивающих там и сям тусклой позолотой. И тут, отряхнув туман, солнце озарило равнину. Изломанная линия темно-серых гор просияла снежными островками, и величественно, грозно, словно фрегат под полными парусами, выступил из утренней мглы белокаменный Минас-Тирит. «Бастионы, стройные, как кедры, и неприступные, словно скалы…» Семью ярусами, кольцо за кольцом, высились укрепления могучего города, примыкая к неколебимой твердыне Миндоллуина, сужаясь кверху и стремясь к заоблачной цитадели Белой Башни, увенчанной полощущимся на ветру стягом. Завершая сходство с кораблем, мощное ребро скалы, словно бушприт, выдавалось вперед и собирало солнечные лучи на монолитных гранях. «Вот, где жив дух рыцарства…» Со смешанным чувством ошеломленного восхищения и горечи смотрела Аламо на прекрасный город. Как наяву встал перед ней Боромир, угрюмый воин, верный сын этой гордой крепости, так нелепо погибший в том приветливом сосновом лесу. Меж тем, конь приблизился к кованым воротам, и часовые, после недолгих переговоров, впустили путников в цитадель. Светозар звонко цокал копытами по мощеной светлым камнем дороге, идущей все время вверх, а Аламо во все глаза смотрела по сторонам. Минас-Тирит был стар. Извилистые улочки, арки ворот, гулкие площади, сжатые тисками башен – все это просто источало многовековую историю города. Опрятные женщины в целомудренных чепцах, подростки, держащие себя с необычным для их возраста достоинством, воины, несущие на камзолах символическое Белое Древо Гондора, и самый воздух, наполненный внушающим уверенность спокойствием, убеждали любого иноземца, что Минас-Тирит выстоит в любых невзгодах, ибо неколебим, как сами горы вокруг. Дорога зигзагами вела вверх, отмыкались ворота, отдельные для каждой террасы, почтительно приветствовали Гэндальфа стражи. Наконец, когда уже приблизились, казалось, облака, Гэндальф спешился у последних ворот, подал руку Аламо, и вывел ее на дворцовую площадь. Площадь, круглая и просторная, была украшена изящным фонтаном, а в центре высилось дерево, поначалу показавшееся Аламо вычурной скульптурой не в меру оригинального ваятеля. Могучий ствол, слегка искривленный под гнетом лет, узловатые ветви без единого листа — они сияли кипенной белизной, словно мраморные. Это и было Белое Древо, чей росток был трепетно посажен в землю Минас-Тирита доблестным Исильдуром в память о павшем брате. Обернувшись же назад, Аламо увидела, что дорожка, пересекающая площадь от ворот дворца, ведет прямо по верхнему ребру «бушприта», и оканчивается у пропасти не менее чем в тысячу футов высотой. Вздрогнув, девушка зареклась прогуливаться здесь после захода солнца. А его здесь можно было видеть еще долго после того, как на бренной земле уже давно наступали сумерки. Гэндальф, давно утративший излишнюю впечатлительность, вел Аламо за собой, словно ребенка по кондитерской лавке. Дворец королей Гондора был достойным венцом зодческого искусства, но наводил неловкость. Бесчисленные колонны, гулкие залы, величественные статуи… В Лориэне было намного уютнее, мелькнула у Аламо неучтивая мысль. Но тут распахнулись тяжелые резные створки, и Гэндальф ввел спутницу в необъятный тронный зал. Он был залит светом из огромных арочных окон, он поражал темным блеском полированного пола и монументальной лестницей, увенчанной великолепным троном, с истинным мастерством высеченным из цельной глыбы мрамора. Грандиозность несколько подавляла, а потому Аламо не сразу заметила в зале человека. Слева от тронной лестницы стояло кресло черного дерева с высокой спинкой. С него навстречу гостям неспешно встал немолодой господин в тяжкой черной мантии. Он был дороден и надменен лицом, проницательные серые глаза смотрели с той особой горделивой прямотой, какую от высокомерия отделяет лишь тончайшая грань. Сделав несколько шагов вперед, он кивнул вошедшим учтиво, хоть и самую малость пренебрежительно. Это был Денетор, его превосходительство гондорский наместник. Аламо в своей прежней жизни ни разу не видела более высокопоставленного лица, чем живший по соседству отставной адмирал, частенько заезжавший к ее дяде на партию в шахматы. А потому, в Средиземье она всегда робела перед владыками. Элронд вызывал у нее желание опустить глаза и боязнь сказать глупость; Галадриэль – благоговение; Теоден заставлял чувствовать себя школьницей, которую пастор застал за игрой в куклы. А источающий собственную значимость Денетор почему-то робости не вызывал. Скорее легкое раздражение. Слишком королевскими были жесты наместника, слишком уверенно вскидывал он холеную руку к импозантной седой гриве. Он производил впечатление человека неглупого, решительного, и, несомненно, обладал еще многими достоинствами. Но он не мог забыть, что он не король. «Владыка у подножия», невольно окрестила его Аламо. Денетор не был им рад. Почему? Этого Аламо не знала. Но беспокойство и неприязнь отчетливо сквозили в нарочито-любезном тоне. Хотя… Можно ли ожидать радушия и искреннего дружелюбия от отца, немногим более месяца назад потерявшего своего первенца? Горькая весть запоздала, раны Денетора были свежи, и боль остра. Аламо, предубежденная было первым впечатлением, испытала укол сострадания, видя, как унизанные перстнями пальцы беспомощным жестом скользят по расколотому рогу Боромира, словно реликвия лежащему на столе. Ей самой был болезненно памятен звук этого рога. Но вот закончились приветствия и обмен любезностями. Денетор сел в кресло и вопросительно воззрился на Гэндальфа, словно приглашая изложить цель неожиданного визита. Маг коротко глянул на Аламо, призвав ее к молчанию: — Благородный наместник гондорского трона. С дурными вестями я вошел сегодня в твой дом. Тонкие губы Денетора иронично искривились: -Я, право, не припомню, когда ты являлся с вестями добрыми. — Добрыми вестями твой слух ублажат и герольды, — Гэндальф насмешек не терпел, — я же пришел предостеречь тебя, и речь поведу о вещах не пустячных. На Гондор готовится атака мордорских полчищ. Саурон собрал невиданные силы и намерен стереть с лица Арды твой народ. Аламо не поверила своим ушам. Денетор разразился хриплым хохотом. — Ты удивил меня, чародей. Мордор… — И вдруг наместник шагнул к Гэндальфу и склонился над ним с искаженным лицом, — да мордорская шваль испокон веков не прекращает крысиной возни у границ Гондора. Пока Рохан мирно разводил скот, пока все прочие почивали в покое и сытости – Гондор воевал, прикрывая собою Средиземье от сауроновых прихвостней. Ты думаешь, я погряз в своем горе, и не знаю, что творится у меня под носом? Сожжены несколько деревень, но мои рыцари нагнали и разгромили орочий отряд мародеров. Не пугай меня Сауроном, маг. Ему не по зубам гондорский булат. И кучка немытых орков – это не войско. Это невозможно было стерпеть. Аламо вскочила и заговорила, сбивчиво, горячо, игнорируя сдерживающие жесты Гэндальфа. — Не кучка орков угрожает тебе, наместник! Саурон полон решимости сровнять Гондор с пылью, он не грозит и не блефует – он готов к войне, в которой не будет пленных. Запал исчез так же внезапно, как вспыхнул. Аламо залилась краской, и молча села обратно в кресло. Денетор поднял бровь. — Откуда такая осведомленность? Или Гэндальф засылает синеглазых дев лазутчицами в стан врага? Маг нахмурился. — Ты поразительно близок к истине. Аламо провела две недели в плену у Сарумана Изменника, и после его смерти видела все, сказанное ею сейчас, в палантире Ортханка. Саурон невольно раскрыл карты, мы не можем не воспользоваться этим преимуществом. Денетор замолчал, медленно впиваясь в лицо Аламо пристальным взглядом. — Я знаю, что битва при Хельме окончилась неожиданной и блестящей победой рохиррим. Каких только небылиц не рассказывали обыватели. Будто бы молния ударила в войско Сарумана, и орды урук-хай полегли пеплом, не сумев и расшатать ворот. Может, ты, пленница, что-то знаешь об этом? Гэндальф властно взмахнул рукой: — Не пытай девицу расспросами, наместник, она едва не осталась на том же поле, и не след ей снова переживать тот кошмар. Сейчас наше дело – защитить Гондор. -Не н а ш е, чародей, м о е, — Денетор потерял терпение, — и мне ни к чему советы бродячих фокусников, чтоб защитить свою страну. Осгилиат станет неколебимым барьером на пути мордорской нечисти. Уже завтра мой сын Фарамир, что командует осгилиатским гарнизоном, принесет мне штандарт орочьей армии, и я велю постелить его у входа на конюшню. Тогда ты убедишься, что Денетор Гондорский не нуждается в учителях. Повисла тишина. Никто, кроме Сарумана, не дерзил Гэндальфу так. И снова Аламо смогла по-новому оценить чародея. Он не ответил взрывом на грубость. Стремление оградить, уберечь белокаменный град, оказалось сильней самолюбия. -Пусть услышат тебя небесные чертоги, наместник. – Голос мага гулко прозвучал в безмолвии зала. – Я первый буду рукоплескать Фарамиру, если он войдет с победой в Минас-Тирит. Но не от скуки Саурон затевает кровопролитие. Государь Гондора жив, и Саурон о нем знает. В чем была неведомая сила этих слов? Денетор обернулся, взметнув полами мантии, и к Гэндальфу обратилось неузнаваемое лицо. Холеные пальцы сжали пригоршнями бордовое сукно скатерти, глухим от бешенства голосом наместник произнес: -У Гондора нет государя. Я стоял у кормила много лет, я отдал саму душу свою на благо Гондора, и тебе не посадить на трон оборванного самозванца из Северных земель. Гэндальфа вспышка мало тронула. Он плавно повел в воздухе ладонью, словно отметая мысль о подобном исходе. -Не самозванец претендует на престол. Грядет потомок Исильдура. Я не стану убеждать тебя, Денетор. Придет час, и зацветут мертвые ветви Белого Древа. Пусть его благоуханный цвет рассудит, кому править Гондором. И не ищи обиды в моих словах. Твои заслуги никто не возьмется преуменьшать. Наместник молча смотрел на мага. Упрямо вздрагивал квадратный подбородок. Аламо стало неловко. Тяжело смотреть, как теряет почву под ногами тот, кто не привык к поражениям. И ей захотелось оказаться подальше от величественного зала, и человека, что не внушал ей симпатии, но заставлял себя уважать. Конечно, Гэндальф ничуть не смутился приемом. Он был намерен остаться в Минас-Тирите, и планов менять не собирался. Уже солнце поднялось в зенит, когда Аламо пригласили к обеду, и она не узнала в любезном вельможе, учтиво указавшем ей на стул по левую руку от себя, взбешенного псевдокороля, сбивчиво бросавшего резкости в ответ на речи Гэндальфа. Денетор улыбался, непринужденно задавал тон застольной беседы, и сцена в тронном зале стала казаться девушке то ли неверно понятой, то ли не понятой вовсе. Отзвучали речи за процветание королевства, обязательные за любой трапезой в Средиземье, отзвенело серебро. Аламо вернулась в предоставленные ей апартаменты, и устало захлопнула дверь. Великолепие Минас-Тирита и куртуазные повадки придворных вызвали чувство узких туфель, которые необходимо сбросить, оставшись в одиночестве. Затем привычно подошла к окну. В отличие от крепостных окон Хорнбурга, здесь комнаты гостей имели окна широкие, открывающие превосходный обзор окрестностей. И сейчас медленно клонящийся к западу солнечный диск залил белые стены города обманчиво-теплым розовым румянцем, лишь вдали, на самом горизонте клубились предгрозовые тучи, уже озаряемые первыми зарницами. Раздался стук и в комнату вошел Гэндальф. Непринужденно подошел к Аламо и оперся о резной парапет, вглядевшись вдаль. -Гроза близится… — заметила Аламо, чтоб прервать тишину. Гэндальф помолчал, а потом медленно покачал седой головой. -Эта гроза близится не для того, чтоб освежить воздух дождем. Видишь эти тучи? Они стоят над Мордором, Аламо. Саурон всегда затягивает небосвод густыми облаками, потому что для орков губителен солнечный свет. Отблески, что ты принимаешь за молнии – это зарево над жерлом Ородруина. Значит, именно туда, в этот мрак, к этим сполохам держат путь Фродо и верный Сэм. Темные скалы, острозубой линией прорисовавшие горизонт, мрачное, не знающее солнца небо, тысячи отвратительных существ с ятаганами – это все стоит на пути двух самых мирных существ, что только были в отряде Хранителей. Аламо, как наяву увидела хлопотливого Сэма, чистящего медный котелок и упоенно описывающего гуляш, что он готовил дома по воскресеньям. И Фродо с неизменно встревоженным взглядом аквамариновых глаз. Она всегда считала Фродо трусоватым из-за манеры заполошно вздрагивать при резком шуме, из-за нервического жеста, каким он вцеплялся в воротник. А был ли в отряде кто-то отважней этого кудрявого паренька? Кто был сильнее его, не имевшего за спиной опыта битв и осад, не видевшего доселе крови, не покидавшего прежде гостеприимного зеленого Шира, но добровольно повесившего на шею само Зло, и отправившегося с этим страшным грузом в сердце тьмы? Аламо подавила вздох. Неужели она поверхностно смотрела на спутников, занятая собственными переживаниями? Неужели так и не успела их толком узнать? А теперь они были далеко, а некоторые и вовсе за той, последней гранью, о перешедшем которую остается лишь скорбеть. Ладонь Гэндальфа легла на ее локоть. -Фродо и Сэм живы. Будь они мертвы – Кольцо уже было б у хозяина. И ему ни к чему было б готовить армии, опасаясь возвращения гондорского государя. Аламо встрепенулась: -Кто этот государь? Маг удивленно поднял брови: -Неужели тебе еще никто об этом не проговорился? Даже Пиппин? Арагорн – государь Гондора, последний в роду Исильдура, с которого и началась история странствий Кольца. Того самого Исильдура, что отбил Кольцо Всевластия у Саурона и мечтал поставить его силу на служение гондорскому престолу. Исильдура, что стал первой жертвой искушения Кольцом, и, погибнув, оставил в мире это проклятие. А ведь он стоял у самой пропасти Ородруина. Разожми он пальцы – и Арда не знала б и трети своих войн и бедствий. Снова, как тогда, в Ортханке, вдруг встали на места части мозаики. Арагорн. Их негласный лидер, «оборванный самозванец из северных земель», носящий на указательном пальце перстень с орнаментом, таким же, какой выбит над входом во дворец Минас-Тирита. Снова она упустила все самое важное. Но в этот миг самобичевания пришлось прервать. Через поле, утром пересеченное Светозаром, двигалась малочисленная колонна рыцарей. Это было не посольство. Даже с поднебесной высоты было видно, что некоторые всадники едут по двое, поддерживая сидящих впереди воинов. А несколько лошадей везли тела, перекинутые через седла. -Это остаток осгилиатского гарнизона, — Гэндальф вглядывался в колонну, — где же Фарамир? …Распахнулись кованые ворота, и процессия вступила в Минас-Тирит. Весть о приходе рыцарей быстро долетела до тронного зала, и, когда полковник Фарамир переступил порог, его уже ждал Денетор. -Мой сюзерен, — Фарамир преклонил колено, — Осгилиат пал.