Джокер поневоле

Тяжко отзывались в гулких вечерних улочках Минас-Тирита шаги кавалерийских сапог. «Поступь усталого воина» — сказал бы обыватель. Но Фарамир помнил несправедливость этого определения. Его шаги были шагами воина побежденного. Усталость победы венчает чело, поражение же приковано к ногам, словно позорное ядро раба. Родной город встретил его молчаливым уважением к кровавым потекам на его рукавах, к вмятинам на его щите, ни слова осуждения не вспорхнуло над толпой, что встречала защитников поверженного города. Но мог ли кто-то упрекнуть полковника беспощадней, чем черные платки, уже к темноте укрывшие множество женских голов? Отчего же, мог… Повелитель, сидящий в резном кресле с осколком рога в руках. Надменный сюзерен, не удостоивший своего незадачливого офицера даже упрека. Лишь пренебрежительно скривились тонкие губы, а взмах руки отослал Фарамира из зала, словно иного правитель и не ожидал. И пойти б напиться мертвецки с однополчанами, помянуть бы павших соратников, да послать про себя к Мелькору тирана. Ведь не он, не Денетор стоял у осгилиатских ворот насмерть, забывая дышать, лишь рубя, рубя направо и налево, оскальзываясь в ручьях кровей красных и черных, и мысли не помня о том, чтоб уцелеть, живя от взмаха до взмаха, видя, как множатся безобразные орды, словно вырастая втроем из одного убитого. Не Денетор закрыл глаза седому рыцарю, восемнадцать лет назад учившему его фехтовать. Не Денетор мчался по узким улицам, уворачиваясь от обломков рушащихся под залпами катапульт домов. А потом крылатые тени накрыли город. Знал ли Денетор, как свистит воздух, вспоротый драконьими крыльями? Знал ли он, как склоняется с шипастой спины бесформенная фигура в развевающемся плаще, и раздирает уши вопль, от которого стынет душа, меч выскальзывает из пальцев, и хочется броситься на колени и молить о пощаде. Видел ли Денетор назгулов?.. Но как ни оскорблен будет рыцарь, чьи отчаянные усилия не замечены его сюзереном, как ни будет негодовать полковник, кого счел повелитель трусом, не потрудившись расспросить о бое – ничто не сравнится с терзаниями сына, что разочаровал отца. Вот и мерит Фарамир темные улицы шагами, бранит его, ненавистного, боготворимого, что сидит в тронном зале, сжимая в холодных ладонях расколотый рог. Последнее, что осталось от того, кем он так гордился, кого, наверное, считал единственным сыном… Но есть на свете такое чудо. Оно обладает способностью исцелять раны, снимать боль и давать надежду в самых беспросветных ситуациях. Оно называется «завтра». Пусть сегодня тянет в петлю, как в объятия любимой. Наступит завтра, и снова окажется, что мир имеет цвета и запахи, и можно попытаться еще в нем пожить. На рассвете Фарамир привычно вышел в караул, и неожиданно потеплело на сердце при виде тех, с кем вчера вернулся он из Осгилиата. В полдень прибежал мальчишка-адъютант, и передал приказ наместника пожаловать к нему. С независимо выпрямленной спиной Фарамир чеканил шаг к тронному залу, стараясь подавить гадкий холодок внутри. Он предвидел упреки, обычные нелестные сравнения с павшим братом, и все равно теплилась в душе радость, что отец позвал его. Сегодня Денетор был настроен более практично, и прежде всего, потребовал подробного отчета о битве и сопутствующих событиях. Фарамиру утаивать было нечего. С чистой совестью он описал все, что произошло с ним со дня выхода его полка из Минас-Тирита. Наконец, с болью подвел он свой рассказ к печальной находке – телу брата с мечом в руках, в эльфийской ладье, пущенной по течению Андуина. Последний, нежданный привет от Боромира пришел спустя несколько недель. Разведотряд Фарамира столкнулся с двумя насмерть перепуганными хоббитами, и, на всякий случай, привел их в штаб. Места в окрестностях Осгилиата давно слыли темными из-за близости Мордора, а потому Фарамир, хоть и не без сомнений, заподозрил в хоббитах лазутчиков. Истина была невероятна. Малорослые пареньки в домотканых камзолах, Фродо и Сэм, оказались членами Братства Кольца, они помнили Боромира живым и горевали о нем не на шутку. Они пошли с отрядом Фарамира в Осгилиат, и полковник надеялся, что хоббиты уцелели в бойне. Ведь они не просто заблудились в лесах Гондора. Фродо был Хранителем Кольца и нес его в Мордор, дабы уничтожить… Фарамир не успел закончить фразы. Денетор вскочил, едва не опрокинув кресло, и сжал запястье сына. — Ты… Не хочешь ли ты сказать, что Кольцо было в твоих руках, и ты упустил его?... Полковник не опустил глаз. Не одну ночь провел он в раздумьях, колеблясь меж искушением отнять у полурослика могучий артефакт, заслужив тем самым любовь отца, и голосом совести, а может, интуиции, настойчиво шептавшим, что это будет самая роковая ошибка в его жизни. -Да, мой повелитель, — спокойно ответил он наконец, — я отпустил хоббитов. Кольцо уже было в руках гондорской династии, и не принесло ни счастья, ни процветания. Пора исправить ошибку Исильдура. Одно нескончаемое мгновение Денетор смотрел в глаза мятежного отпрыска. А потом наотмашь ударил по лицу. -Ты всегда был моим позором. Ты не знал ни честолюбия, ни истинной доблести. Я не обвиняю тебя в измене лишь потому, что знаю – тебе не хватило бы для этого духу. Черные времена настали для Гондора. Пал единственный мой достойный сын. Что за горькая насмешка судьбы! Ты не смог ни покрыть славой свой род, ни защитить доверенный тебе город. Даже пасть на поле брани, чтоб кровью смыть бесчестие, ты не сдюжил. Страшен был в этот миг наместник. Перекосилось лицо, глаза горячечно блестели, руки терзали шитье на рукавах. А Фарамир молча смотрел на отца, лиловым пятном вспух след удара на щеке, а от череды обвинений неуловимо вздрагивали гневно побелевшие губы, словно Денетор каждым новым словом давал сыну новую пощечину. …Неведомо, сколько времени провел Фарамир в тронном зале. Ему казалось, что вечность прошла, когда он вышел, наконец, за тяжёлые резные двери и опустошенно зашагал по галерее. Внутри было черно и тихо. Отбушевали ярость, обида и боль; как воск оплавилась и застыла где-то на задворках разума уверенность в правильности своего поступка; вспенилась и опала недостойная мыслишка, а может, все же надо было.… Все перегорело, и опальный полковник не находил на дне души ничего, кроме пепла. Отец готов был его простить. Отец давал ему шанс. Что за абсурд? В чем Фарамиру было виниться? Но давно привычные ядовитые когти тоскливой надежды уже впивались в мозг. Всю жизнь Фарамир прожил в тени непобедимого старшего брата, питаясь объедками отцовского внимания, что оставались ему в удел. И вот нет Боромира, но и призрак его затмевает младшего сына Денетору. Нет, как ни горько переживал Фарамир холодность отца, никогда не обвинял он брата. И сейчас отряхнуть бы морок и научиться жить, не пытаясь вечно доказать что-то родителю. Но гноящиеся раны не заживают в одночасье, и Фарамир знал, что попытается еще раз. Ведь отец не требовал ничего предосудительного… …Аламо не находила себе места. Бездействие губительно сказывается на человеческой натуре, а если оно приправлено одиночеством и тревогой, то жизнь превращается в бремя. Лишь плотная бумага и тонкое перо, предупредительно лежавшие на столе в ее комнате, как-то скрасили бесконечные часы. За неполные двое суток девушка заполонила комнату рисунками и совершенно изнемогла от скуки. Вечерело. Ветер, пахнувший холодом и сыростью, хлопотливо метался среди скал. В синевато-серые тучи вплетались полупрозрачные клубы дыма, курившиеся вдали. Аламо, дрожа в запахнутом плаще, стояла у башенных зубцов, бесцельно глядя вдаль, когда за спиной послышался низкий, смутно знакомый голос: — В Осгилиате все еще не погасли пожары. Аламо обернулась – позади нее стоял статный рыцарь в камзоле с Белым Древом, вышитым на груди. Глубокая полузажившая ссадина пересекала висок, скрываясь в темных волосах, суровая складка лежала у губ, а упрямые очертания подбородка и скул вновь поворошили что-то в памяти. -Простите мою бесцеремонность, миледи. Фарамир, полковник осгилиатского гарнизона. Фарамир.… Вот почему он показался ей знакомым. Он весьма походил на брата, только сдержанная печаль в серых глазах была совсем не сродни дерзкому взгляду Боромира. — Добрый вечер, господин полковник. Меня зовут Аламо, я нахожусь в Минас-Тирите с визитом. – Девушка запнулась, — я имела честь довольно близко знать вашего брата. Разделяю вашу скорбь, милорд. Фарамир поклонился: -Благодарю. Увы, скорбь стала частой гостьей во многих домах Гондора. Вчера был сдан Осгилиат, и именно я безуспешно руководил обороной. Аламо медленно подняла на рыцаря задумчивый взгляд: — Если вы обвиняете себя – пустое. Я не имею и тени сомнений, что вы стояли до последнего, и не вам стыдиться поражения. Какая человеческая сила устроит против этих несметных, бездушных, злобных орд… Фарамир помолчал. -Я вижу, миледи, вы знаете об орках далеко не из книг да баллад. Аламо зябко повела плечами и отвернулась: -К сожалению. Секунду гондорец колебался, а затем порывисто коснулся ее плеча. -Миледи, оставим тяжкие беседы. Я думаю, что смогу сейчас порадовать вас. Несколько дней назад я принимал у себя в штабе двоих хоббитов, Фродо и Сэма. И спустя много времени Фарамир не раз вспоминал этот миг. Как обернулось к нему лицо, просияв синевой глаз, как Аламо подалась к нему в радостном порыве, а он, невольно проникшись ее воодушевлением, сбивчиво рассказывал ей о встрече с Хранителями, припоминая все новые и новые детали. Они прошли трудный путь. Лица были измождены, а глаза решительны. Сейчас, возвращаясь мысленно в недавние дни, Фарамир понимал, что хоббиты вовсе не боялись его. Ни за жизнь свою, ни за свободу они не трепетали, моля полковника отпустить их. Только цель, только огненная пропасть Роковой Горы владела их умами, только об успехе своей миссии радели полурослики. И теперь они вовсе не казались Фарамиру забавными, как неделю назад. Уже морозно поблескивали звезды, когда рыцарь проводил Аламо до галереи, ведущей в ее апартаменты. Короткая тишина повисла между ними, а затем девица проговорила быстро и твердо: -Милорд полковник… Я тоже видела это проклятое Кольцо и его силу. Вы держали в руках этот пагубный искус, и ничто не стояло между вами и его властью, кроме вашей совести… Ваш брат сказал, что в Гондоре живет истинный дух рыцарства. Я понимаю теперь его правоту… … Прошло два дня. Гэндальф ждал новостей. Наступившее затишье сулило угрозу, прекратились набеги, только лазутчики доносили об отрядах орков и вастаков, стягивавшихся к Мордору. Саурон готовил армии. Денетор бездействовал, демонстративно пренебрегая предостережениями мага. Гарнизон Минас-Тирита недоумевал. А Фарамира и Аламо все чаще видели вместе. Что сблизило их? Этого Аламо объяснить не могла. Полковнику легко было доверять. Он был сдержан и учтив, равно лишен и отцовского высокомерия и свойственной Боромиру угрожающей напористости. Он умел говорить о войне без восхищения, о слабости без презрения, о доблести без тщеславия. Беседуя с ним, не возникало потребности себя приукрасить. Аламо избегала разговоров о своем появлении в Арде, и Фарамир не расспрашивал лишнего. О походе Братства же рассказов было вволю. Боясь ранить чувства собеседника, о Боромире Аламо говорила сдержанно, выбирая слова и события, словно ступая по леднику. В Минас-Тирите знали о том, что Аламо была в плену, и ее вовсе не удивило, когда Фарамир осторожно завел об этом речь. Она без прикрас поведала рыцарю об этих позорных страницах своих приключений, не вдаваясь, однако в подробности. Но полковник вдруг заинтересовался, и, незаметно для себя самой, Аламо рассказала о своей неудачной диверсии в бою при Хельмовой Пади. Фарамир же, заметив, что затронул болезненную тему, стремительно перевел разговор на другое. ...Очередной бесконечный день устало закатился за холодные горные гряды. Факелы озарили темные анфилады залов. Аламо шла по опостылевшим гулким галереям Минас-Тирита, предвидя новую бессонную ночь, полную воспоминаний и сводящего с ума чувства бессилия. Как парализованный тоскливо глядит на бушующую вокруг бурю, ненавидя свое удобное кресло, так и её тяготили дивные белокаменные стены, отделяющие от мира, лишающие даже возможности узнать, живы ли остальные хранители. Щелкнул ключ, и тяжелая дверь отозвалась протяжным скрипом. Подол прошуршал по бумагам, разбросанным по полу. Аламо ощупью искала кресало на столе, мысленно удивляясь, когда же она успела так захламить комнату. С сухим треском вспыхнула свеча, дрожащий огонек озарил хрупкие пальцы, неяркой искрой блеснуло тонкое кольцо. Девушка отодвинула канделябр к середине стола, обернулась, расстегивая пряжку плаща, и замерла. В комнате царил ужасающий разгром. Тусклый свет выхватил вороха бумаг, разметанные по столу и полу, пробежал по галунам камзола с вывернутыми карманами и вспоротым воротником. Сапоги и сорочки были вперемешку расшвыряны по комнате. Стол усеивали высыпанные из шкатулки шпильки. Аламо недоуменно опустилась на пол. Что за бессмыслица? Кому понадобилось ее нехитрое имущество? Украсть у нее нечего, так что же искал таинственный визитер? Рассказать Гэндальфу? Это было логичней всего, но не искать же мага сейчас по темному замку. Значит, разбираться придется утром, а пока посмотрим, не пропало ли что-нибудь… Шелестели подбираемые листы, мелькали рисунки – башни Хорнбурга, болото у Нимродели, пики Мглистых гор, грозные клыки Ортханка.… Все было на месте. Не хватало лишь одного листа, самого нелепого…