Джокер поневоле

Бессмысленный набросок, отпечаток то и дело беспокоящего сна, который никогда не заканчивался, словно обрывок случайной мысли. Аламо давно забыла, что значит спокойно спать. Тогда, еще по пути в Лориэн, она воображала, что изведала опасности и тревоги. А ведь тогда глаза ее смыкались, стоило лишь опустить голову наземь. Теперь, когда прошлое наполняли события, все еще не дававшие совести покоя, а будущее зиждилось лишь на отчаянной надежде, уснуть удавалось редко, и эти скупые часы были насыщены тяжкими сновиденьями. Некоторые отражали недавние дни, а другие были сумбурными и неясными. Особенно одолевал один. Она изобразила его в раздраженной попытке избавиться от наваждения, перенеся на бумагу. И вот, кого-то заинтересовал этот глупый рисунок. А может, она сама сожгла его вместе с другими, излишне мрачными и просто неудавшимися? Царила глухая ночная тишь, только ветер завывал меж колонн. Аламо неподвижно сидела на полу среди беспорядка, не находя ни сил, ни решимости, чтоб встать и хотя бы зажечь камин. Если б в комнате ждали пятеро орков – ее едва ли это напугало бы всерьез, в Минас-Тирите было, кому ее защитить. А это необъяснимое, варварское вторжение опутало разум липкой паутиной. В темноте, скупо озаренной единственной свечой, каждая тень казалась врагом или чудовищем, как в детстве, когда няня уходила из ее спальни, унося лампу…. Ну не позор ли! Аламо, внутренне леденея, вскочила на ноги и бросилась к очагу. Охотно вспыхнули сухие поленья, оживив ночь дружелюбным треском. Страх уступил место гневу. В конце концов, разгромили ее комнату, испортили превосходный камзол, подаренный Эовин, посмели рыться в ее личных вещах, а она еще и позволяет себя напугать. Не так представлялось ей хваленое гондорское гостеприимство… А тем временем, в покоях наместника тоже пылали свечи. Денетор метался по ковру. Он знал, всегда знал, что девица не так проста. И оставьте пафосные россказни. Три недели в плену Изменника и его головорезов, резня при Хельме – и теперь она, целая и невредимая, смиренно опускает очи долу? Пусть во все это верит Гэндальф. Да стоило обшарить пожитки этой девки, и правда тут же всплыла. Наместник ринулся к столу и схватил желтоватый лист, час назад принесенный пронырой-истопником. Неплохо девица рисует. С листа смотрело сухое лицо Сарумана. Он протягивал незримому собеседнику тонкое кольцо… К утру решимость Аламо поумерилась, и снова закрался в душу страх. Она сама толком не могла объяснить содержание украденного рисунка, кто может сказать, как его истолкуют другие, и Гэндальф в первую очередь? Фарамир, вот, к кому нужно было обратиться. Девушка спешила по мощеной улочке к воротам, караульные обязательно знают, где сейчас полковник. Она уже сбегала по лестнице под низкой аркой меж двух башен, когда раздался крик часового. Сгрудившиеся у ворот солдаты смотрели куда-то наверх. Там, на сигнальной вышке, пылала ярким огнем гигантская облитая маслом поленница. Аламо недоуменно нахмурилась, и тут почувствовала легкое прикосновение к руке. Рядом с ней стоял Фарамир. Конечно, он примчался на шум немедленно. -Это сигнальный огонь Гондора. Значит, близится битва, миледи. На открытой галерее дворца ослепительно белела в солнечных лучах фигура мага. Гэндальф довольно улыбался, держа в руке потухшую трубку. Денетор неистовствует, это несомненно. Но уже поздно. Сигнальный огонь зажжен по его, Гэндальфа приказу. И десятки таких же поленниц на холмах, на башнях, на снежных вершинах гор, сейчас загораются, одна за другой, по цепочке, передавая в далекий Рохан призыв Гондора о помощи. Гордость и предрассудки недавних времен почти разрушили былые союзы, но пришел час их возродить. Теоден уже, наверняка, успел собрать войска, так пусть идет сюда, ведь силы Мордора не дремлют, и удар не заставит себя ждать. Тем временем, Аламо отвела глаза от пламени. -Милорд Фарамир, позвольте сказать вам несколько слов. Но полковник уже склонился перед ней, извиняющимся жестом коснувшись груди: -Леди Аламо, простите меня, но сигнальные огни – важнейшее событие, мне необходимо немедленно известить правителя и получить указания. Я буду счастлив выслушать все, что вам будет угодно сказать мне, лишь только я выйду от наместника. -Конечно, милорд, прошу извинить мою бесцеремонность… — Это Аламо договаривала уже в стремительно удаляющуюся спину. День пролетел в шуме и оживлении. В городе не паниковали. Хотя сигнальная поленница еще догорала последними дымными языками угасающего пламени, герольды прошли по улицам и огласили сообщение правителя, что Минас-Тирит неприступен, и угрозы нападения врага нет. Гэндальф исчез, и все попытки Аламо его разыскать ни к чему не привели. Фарамир тоже так и не появился после утренней встречи. О ней все словно забыли. Аламо казалось, что она сидит в театральном зале, придя задолго до спектакля. Наглухо задернуты кулисы, опущен занавес, а на нем видны пятна света и суета теней. За занавесом кипит жизнь и идет подготовка к действию, а она должна лишь молча сидеть, поскольку находится вне этого закулисного мира, и даже не знает, актеры там сейчас или декораторы. Эта раздражающая бездеятельность продлилась да самого вечера, прервавшись самым неожиданным образом. Стоял тот утомительный час суток, когда солнце уже ушло за горизонт, но тьма еще не сгустилась, воздух словно медленно наливался чернилами, и уже нельзя было читать, а свечи тоже зажигать было рано. Аламо снова и снова вглядывалась в разрастающиеся клубы черных туч над Мордором, гадая, где же Гэндальф, когда раздался резкий стук в дверь. Бояться в Минас-Тирите было некого, но после истории с рисунком Аламо стала мнительной. Она нерешительно приблизилась к двери и окликнула: -Кто пожаловал? -Иладор, миледи, командир караульного отряда, — раздался из-за двери слегка металлический голос. Иладора Аламо знала и, успокоившись, распахнула дверь. На пороге стоял рослый рыцарь с седеющей бородой, несколько солдат виднелись за его спиной. Аламо слегка растерялась, но, отступив назад, приветливо кивнула. -Добрый вечер, господа. Чему обязана? Иладор поклонился. Он был смущен и мрачен. -Миледи. Приказом Денетора, наместника Гондорского, вас велено арестовать и препроводить в заключение. Аламо подняла брови. Опустила. -Простите, достойный рыцарь, я, верно, ослышалась? Иладор помрачнел еще сильней. -Миледи, вы арестованы. Благоволите следовать за нами. Советую вам взять с собой плащ, в подземельях весьма холодно. Это было нелепо. Но сопротивляться было б нелепей вдвойне. В чем бы ее ни обвиняли – ошибка тут же разъяснится, а потому и правда разумнее идти с этими молчаливыми стражами, нежели ждать, когда ей, словно рыночной воровке, начнут заламывать за спину руки. Аламо распрямила плечи: -Сию минуту, благодарю за совет. Иладор молча шагал по пустеющим улицам. За ним шли четверо гвардейцев с факелами, а между ними – хрупкая фигура в запахнутом плаще. Было совсем темно, когда Аламо ввели в камеру, и за спиной с лязгом упала решетка. Держать себя в руках. Происходит какая-то бессмыслица, сейчас все разъяснится. Озноб пробил до самых костей, больно пробежал по нервам. Конечно, это просто от холода. Гвардейцы вышли. Иладор взял факел и обернулся к девушке. -Миледи, здесь вы проведете ночь. Утром будет снят допрос. Если вам что-нибудь понадобится – крикните, караульный неподалеку. Не пугайтесь, здесь бывают крысы. И миледи… простите. Мы всего лишь солдаты. Здесь тесно, холодно и нет окон… Допрос… Караульный… Крысы… Что, к дьяволу, происходит? Очередной гадкий сон, или это судьба так насмешливо отозвалась на жалобы, что ее удел жалок и она никому не нужна?.. — Не стоит извинений, достойный рыцарь. Я знаю, что вы выполняете приказ. Спасибо за вашу учтивость… Машинально пробормотать любезные фразы.… Как глупо они, должно быть, здесь звучат. Ее что же, сейчас оставят здесь одну? Снова поднялась и со скрежетом упала решетка, отсекая Аламо от внешнего мира. Свет факела померк в конце коридора, и со всех сторон девушку обступила глухая тишь, какая бывает лишь в подземельях. Лучина трепетно освещала небольшую камеру. Дикий камень стен, у потолка неряшливо запятнанный мхом. Несколько охапок соломы на полу. Узница коснулась кладки стены, и ощущение ледяных шершавых камней вдруг ошеломило реальностью происходящего, словно до сих пор все кругом было затянуто тонкой кисеей. Тошнотворная волна отчаяния уже поднималась из глубин души, затапливая ум, лишая воли и обращая силу духа в безудержное желание разразиться слезами. Нет, нельзя. Аламо сжала пальцы, впиваясь в ладони ногтями, и резко ударила кулаками в стену. «Боль отрезвляет и заставляет обращаться к разуму, а не к сердцу» — не раз говорил ей Леголас. Она глубоко вздохнула, прислушиваясь к рези в разбитых фалангах пальцев, а затем опустилась на солому. Что это, ошибка, клевета? Или снова она, сама того не зная, впуталась в чужие интриги? Рисунок.… Не в нем ли дело.…Но что за смысл в нем нашли те, по чьей милости она заперта в подземелье? Саруман, протягивающий кому-то кольцо. Вечно эти кольца.… Но это не ТО кольцо, оно намного тоньше. Хватит. Так можно повредиться рассудком. Где Гэндальф? Сейчас бесполезно было изводить себя мыслями, предположениями и страхом. Плотнее запахнула полы плаща, сжалась, охватив руками колени. Нужно было пережить эту ночь… Холод… Холод сочился из пола и стен, проникал в швы и петли, шарил ледяными пальцами по телу и бесцеремонно ощупывал душу изнутри. Запах свежей соломы мешался с запахом сырости и последними отголосками факельного чада.Ну, просыпайся же! Но пробуждение не наступало, как не шел и настоящий сон.Неслышно текли минуты, не сплетаясь в часы, а просто исчезая в глухой тишине. Но время все же шло, и в отмеренный миг погасла лучина… Узница осталась в непроглядной тьме. Попросить еще огня? Но что здесь рассматривать…. Побывавшего в Мории не напугать мраком. Что крысиный писк для того, кто знает, как из тьмы вылетают невидимые стрелы, неожиданно втыкаясь у самой головы…. Аламо прижалась к стене, чувствуя, как все глубже проникает вовнутрь холод древней монолитной плоти Миндоллуина. Едкая волна слез снова мучительно подкатила к горлу, и узница сглотнула ее.Не думать ни о чем, ждать, ждать, завтра все разъяснится… А когда оно наступит, это «завтра»? А если оно вовсе не наступит? Сигнальные огни… А вдруг, завтра на Минас-Тирит кто-то нападет, и о пленнице просто забудут? Аламо сдавленно всхлипнула и метнулась к решетке, путаясь в подоле плаща. -Караульный! Зажгите мне огонь, пожалуйста! Тихо… Ну конечно, там что-то неладно, наверху…И она просто останется здесь навечно, в этой тьме. Слезы, наконец, вырвались из-под стоящего в груди камня, но звук собственных рыданий показался в темноте таким тоскливым и страшным, что Аламо сжала ладонями горло, силой усмиряя плач. Снова стало тихо, лишь жгучие дорожки снова и снова прочерчивали лицо. Наконец, и слезы иссякли. Пленница неподвижно сидела у стены, глядя во тьму. Пожалуйста, придите, кто-нибудь. Отведите ее на свет, пытайте, но только прервите этот мрак и эту тишину. Не бывает таких длинных ночей. Ее покинули здесь. А ночь все длилась и длилась, и не слышно было ни шороха в подземельях большого и шумного города. Неясно, сколько времени утекло в сырой мрак, когда раздались шаги и голоса. Снова четверо гвардейцев приблизились к решетке, и в замке заскрежетал ключ. Смолистые древки скользнули в закопченные подфакельники, и коридор озарился дрожащим светом. Медленно, словно старуха, Аламо встала и выпрямилась. Свет резал глаза. Иладор выступил из тени: — Пожалуйте за нами, миледи. Снова длинный коридор и лязг замков, ноют затекшие за ночь ноги, и нетерпеливое ожидание заставляет нервно стискивать закоченевшие пальцы. Вот сейчас спадет морок и все окажется дурным сном, их и так было слишком много, не привыкать. Распахнулась дубовая дверь, и Аламо ввели в каземат, неярко освещенный холодными лучами утреннего солнца, пробивавшимися сквозь окошко под потолком. У стены скамья, над ней ввинчены в тесаный камень два толстых кольца. Напротив длинный стол, за которым сидят пожилой писарь и высокий человек в капюшоне… Допрос по всем правилам. Тем лучше… …Она вошла и остановилась прямо перед ним. Бледное лицо спокойно, слегка щурятся от света покрасневшие глаза, независимо развернуты плечи. Неужели ее оставили в темноте на всю ночь? Он же велел зажечь огонь.… Как она бледна… Человек встал, коротко поклонился и откинул капюшон. Секунду Аламо ошеломленно смотрела на него. Потом ее губы слегка сжались: -Милорд полковник… В ее тоне не было яда. Только усталость и безграничная покорность. Фарамир предпочел бы упреки, слезы и обвинения. Но не эту безразличную интонацию человека, снова в ком-то разочарованного. В груди полыхнул гнев. Все вечно чего-то от него ждут, и вечно разочаровываются в нем. Довольно, хватит постоянного чувства вины за чьи-то нереализованные надежды. Брови полковника сошлись, он снова опустился в кресло. -Миледи, вы обвиняетесь в пособничестве врагу. Я сожалею о проведенной вами в подземельях ночи, но улики против вас вески. Благоволите подробно описать ваш так называемый плен у ренегата Сарумана. -Я уже описывала вам этот так называемый плен, Фарамир. И, вижу, вы сделали свои выводы. К Мелькору гнусное чувство предательства, идет война, и сантименты ни при чем. … Вот оно что. Вот к чему были вопросы о Сарумане. Трижды прав был Гэндальф, пытаясь удалить ее от Братства. Да только не предвидел он, что болтливая дура везде найдет слушателей. Фарамир меж тем смотрел ей в глаза, выстукивая дробь по столу. Вдруг резко обернулся: -Мастер Грэм, извольте удалиться. Невозмутимый писарь хлопотливо смахнул свитки со стола и исчез за дверью. Фарамир приблизился к арестантке. Вгляделся в утомленные глаза, взял за локти: -Аламо… Не считайте меня недоумком. Никто не уходил живым из плена этого предателя. Вы же обвели его вокруг пальца, как булочника. Вы сами рассказали мне о вашем невероятном мастерстве. Фарамир придвинулся ближе, его дыхание защекотало лицо девушки. — Аламо, мы все готовы на многое, чтобы выжить. Вы оказались хитрее Сарумана – честь вам и хвала, я первый рукоплещу вам. Так пойдите дальше в вашей воле к победе. Откройте мне секрет вашего оружия. И, клянусь, ни одна беда больше не коснется вас, Гондор склонится перед вами и будет молить вас о чести вышить ваш герб на своем стяге. Аламо молча смотрела в мужественное лицо. Разжались стиснутые кулаки с разбитыми фалангами. — У меня нет герба, милорд. И я сроду не обманывала булочников. — Прекратите глумиться! Мой отец способен сгноить вас заживо в этих подземельях, поймите же! – Полковник почти кричал. -Нет, милорд. Я была слаба и внушаема, меня было легко запугать. И это чуть не привело меня на путь настоящих злодеяний. Я не повторю этой ошибки. Грозите мне вволю, я уже стояла однажды на последнем пороге. Ярость исказила черты Фарамира, сделав его невероятно похожим на брата. -Вы отказываетесь воевать на стороне Света, миледи! Тем самым вы признаете свою вину. Он оттолкнул девушку от себя, почти брезгливо. — Иладор! В камеру!