Джокер поневоле

Первый от пола был прямоугольным и грубо отёсанным, второй поуже, чуть длинней и совсем неправильный, словно обломок, третий же был гладок, и пальцы наслаждались превосходно выделанными гранями. Далее шли пятна мха, нежные и шелковистые. Они мешали различать форму камней, но и сами предлагали оценить свой причудливый облик – вот роханский щит, а вот словно белка… Здесь не было времени, не было ни дня, ни ночи. Был лишь мрак. И, страшась потеряться в этой черноте, Аламо ощупывала стены своей камеры, дюйм за дюймом. Она знала уже все трещины на левой от двери стене, все камни и все швы меж ними. Сколько она уже находилась тут? Кто знает. Может, несколько часов, а может, несколько недель. Ее оставили в кромешной тьме, вероятно, рассчитывая сломить таким образом ее упорство. Молчание – и непроглядный, ледяной мрак. Или рецепт нитроглицерина – и что ж, освобождение и почести? Аламо сильно в этом сомневалась. Но это не имело значения. Рецепт она уничтожила еще накануне похода на Хельм. Цел ли еще Хорнбург?.. Аламо не думала о Леголасе. Она заперла мысли о нем намертво, гнала от себя сам его образ. Он мог быть уже мертв. Она может быть казнена, этого тоже нельзя отрицать, в Средиземье не знали пощады изменникам, и кто мог знать, станут ли доказывать ее вину или обезглавят без затей другим в назидание? Не думать, не рассуждать, не вспоминать. Иначе страх, одиночество и бессилие очень быстро растворят ее рассудок в этой чернильной темноте. Ее потрясло поначалу то, как легко Фарамир обратил против нее ее доверие. Но, не имея глаз, реже отвлекаешься от сути вещей, и вскоре Аламо уже видела ситуацию иначе. Полковник обвинял ее в пособничестве врагу… Что ж, несправедливым это обвинение назвать было трудно. Быть может, и правда, отмеченный единожды Белой Дланью уже не сотрет с себя клейма? Оставалось лишь ждать. Что это, шаги? Багровые отблески огня. Аламо замерла и сжала зубы. Спокойно… Главное, не разреветься при виде света и живого человеческого лица. От яркого огня факела заслезились глаза, проскрежетали решетки, и в камеру вошел Фарамир. Встать… Не смотреть на него снизу вверх… Он выглядел измученным, во взгляде не было ни тени злорадства. Аламо видела, ему непросто давался этот визит. После короткой паузы, полковник прислонился к стене. -Итак, миледи, у вас есть, что сказать мне? -Ничего такого, что еще не было сказано, господин Фарамир. -Вы не станете помогать нам? -Нет. В камере воцарилась тишина. Фарамир все так же обессиленно опирался о стену. Он чудовищно устал. Устал от бесконечных требований отца развязать девке язык, от ее железного упрямства, от этой нелепой роли тюремщика. Зачем старый манипулятор Гэндальф уехал так спешно в Рохан? Ведь Денетор не посмел бы тронуть девицу при нем. Вот она, стоит напротив, точно так же прислонясь к холодной стене. Землисто-бледное лицо с воспаленными глазами, спутанные волосы, прозрачно-тонкие запястья. Она же умрет в этой тьме и холоде. Не сегодня — завтра начнет кашлять, а потом… -Аламо… — его голос был очень тих, — оставьте этот бесполезный фарс. Я догадываюсь, что вы чувствуете ко мне, и не стану оправдываться. Но я же не требую от вас предать своих близких или пожертвовать честью. Аламо, миледи… Я солдат, и я не лучше, чем я есть. Но не прославиться я хочу, а лишь защитить свой народ. Не дать темным ордам разрушить наши дома, убить наших детей, вырвать с корнем людской род. Я знаю, что вы не чужды совести и благородства. Так к чему это упорство? Дайте мне оружие, и я обрушу его на врага, я смету мордорские полчища с земли Гондора. Вы едва не сделали это ради сил тьмы, так сделайте это ради сил светлых… Узница молчала. Тени ресниц лежали на бескровных щеках. Вдруг она подняла голову, и Фарамир встретил смятенный взгляд. — Полковник. Вы знаете, что такое разрывной снаряд? Это не чудодейственное оружие победы. Это слепая, беспощадная, разрушительная сила. Она легко выходит из-под вашей власти, она не разбирает добра и зла, ей безразлично, кто на чьей стороне. -Но Аламо, позвольте… -Нет, не позволю! Изготовить не вопрос, но достаточно одного неразорвавшегося снаряда, попавшего не в те руки – и Арде придет конец без всякого Кольца. Найдутся умельцы, снаряд изучат, усовершенствуют, и вы еще будете с сожалением вспоминать Саурона с его Оком. Нет, Фарамир. Я совершила страшное преступление, позволив оружию моего народа попасть в Средиземье, и я готова ответить за него. Воля ваша – уморите меня в этом застенке. Племена Арды объединятся, и у них есть шанс на победу. Если же я снова возьмусь за тигель – Арда обречена. Аламо умолкла, прерывисто дыша, предательская слеза украдкой скользнула по щеке, и она стерла ее, оставив грязный след. -Уходите, Фарамир. Оставьте меня в темноте и покое. Гондорец сдвинул брови и двинулся к двери. Остановился, обернулся, словно чего-то недоговорил – но, не сказав ни слова, вышел вон. Зажженный факел остался на стене. Фарамир тяжело шагал вверх, словно заботы его шли вместе с ним. Проверить караулы, выпить кружку, и уйти к себе, не столкнувшись с отцом – вот и все планы на вечер. Но у самых постов его окликнул задыхающийся голос: -Господин полковник! Постойте! К нему мчался адъютант, звеня металлическими пластинами легких лат… …Медленно тянулись часы. Аламо задумчиво потягивала воду из глиняной кружки, машинально ощупывая пальцами щербинки на краях. Факел давно догорел. Фарамир не отступится. Безусловно, у него благие цели. Только весь его пафос ни к чему, довольно с нее и Хельма. Неужели все вот так и кончится – в четырех стенах, на соломе? Чего ради тогда она пережила столько опасностей? Гэндальф… В Ривенделле он смотрел на нее с участием, словно на умирающую. Так что ж, он оказался прозорлив, как всегда? Аламо вскочила и ударилась о стену, словно пытаясь пробить ее своим телом. Эти мысли сводили с ума. Она только начинала любить этот край, только училась в нем жить – а теперь сидит в этом каменном мешке и самозабвенно себя жалеет. Все не зря, слышите? Да, вы можете обвинять ее в пособничестве урук-хаям – только где они, эти урук-хаи, теперь? Запал прошел в момент, и девушка рухнула на пол, прижавшись в стене спиной. Это то и дело повторялось – вспышки ярости, когда узница металась по тесной камере, бессвязно выкрикивая что-то, и сменяющие их часы апатии и мрачного фатализма. Аламо знала, что долго не продержится. Ей не хватит ни силы, ни стойкости, чтоб влачить это существование вне времени, и уж точно, о побеге не приходится и мечтать. Только не плакать… И не думать об эльфе… Иначе путь к безумию будет короче крысиного хвоста. Пальцы снова нащупали каменную кладку. Это бессмысленное занятие погружало мозг в подобие сосредоточенности на чем-то кроме невыносимой, непроглядной тишины, и позволяло отрешаться от мыслей, погружающих ее все глубже в губительное отчаяние. И тут безмолвие коридора разорвал новый звук. Шаги. Не чеканные шаги караульного, не уверенная поступь Фарамира. Кто-то бежал к камере, мчался к ней, едва разбирая дорогу. Плясали на стенах приближающиеся отблески огня. И все же это был Фарамир. Он остановился у решетки, переводя дыхание, торопливо отпер замок и вошел. Лицо его было бледно, горячечно блестели глаза, в руках он сжимал небольшой тюк. Аламо неловко поднялась на ноги. По спине пополз тревожный холодок. Фарамир опустил свою ношу к ее ногам. -Миледи, слушайте, и ни единого вопроса. Сейчас же переодевайтесь. Я вернусь через десять минут. Близится рассвет. К Минас-Тириту идут мордорские орды, а из Рохана идут войска союзников. Через несколько часов они будут здесь. Вы должны исчезнуть, проскользнув между двух армий. Аламо встряхнула головой. Сознание, притупившееся за время заключения, с трудом воспринимало эти невероятные новости. Постойте. А если это новая провокация любезного полковника? Фарамир нетерпеливо взмахнул рукой. -Миледи, я знаю, что у вас мало оснований мне доверять. Но выбора у вас сейчас нет. К Мелькору все соображения, нет времени на доказательства. Я сделал все то, что сделал, и судьба рассудит всех. Но сейчас я могу хотя бы попытаться восстановить правильное положение вещей, и прошу вас, не теряйте ни минуты. Аламо абсолютно ничего не поняла, кроме того, что сейчас что-то должно измениться. И, стоило Фарамиру исчезнуть в темноте коридора, она уже лихорадочно стягивала платье. Что там, в тюке? Там был гондорский мундир, явно сшитый на паренька не больше семнадцати лет, тонкая кольчуга и глухой шлем, закрывающий лицо почти до подбородка. Как это все надевается, дьявол? Такие кольчуги носят под камзолом, это она видела еще в Рохане. Какая тонкая, а какая тяжелая… Наручи великоваты, ничего… Шлем примял наспех уложенную на затылке косу и холодно царапнул щеки. Вот так… Ну, где же Фарамир? На миг зашевелился внутри малодушный страх, что полковник не вернется. Ох, дьявол, решетка-то открыта. Она совсем потеряла подвижность мысли. Но, стоило Аламо сделать шаг к выходу – из-за угла коридора выбежал Фарамир. Быстро оглядел стоящего перед ним юношу-солдата. -Великолепно, вас не узнает ни одна живая душа. А теперь – возьмите, и за мной. — В ладонь Аламо легла рукоять полуторного меча-бастарда, и полковник стремительно вышел из камеры. Темные коридоры, озаренные редкими факелами, проносились мимо. Узница следовала за развевающимся впереди плащом, охваченная невероятным, ослепительным чувством. Впереди ждала свобода. И действительно, к Мелькору подозрения и прочий мусор. Ей нечего терять, в худшем случае — у нее в руке меч. Фехтовать Аламо так и не научилась, и вообще впервые держала клинок, крупнее стилета. Но точно знала, что если ее попробуют остановить – голыми руками не возьмут. Пусть лучше убьют, но она не вернется медленно сходить с ума в то замшелое подземелье. Фарамир почувствовал исходящую от бывшей арестантки волну отчаянной решимости, и, не сбавляя шага, негромко предупредил: -Миледи, если меч вас соблазняет – учтите, что без меня вам отсюда дороги не найти. Аламо нервно усмехнулась. Он прав. А всего забавней, что она и не подумала о таком выходе из положения. Ночной ветер наотмашь ударил в лицо, шлем мгновенно стал ледяным, занемели скулы. Голова закружилась от морозной свежести, бездонная звездная высь щедро раскинулась, насколько хватало глаз. Пленница не чуяла под собой ног, спеша за спутником. Как она прожила бесконечные дни без этого простора, воздуха, сейчас наполнявшего легкие, словно вливая жизнь и силу в каждую клетку тела? Где-то неподалеку слышался ровный гул, в котором нетрудно различался звон лат, голоса, лязг оружия и бряцанье сбруй. Гарнизон готовился к битве. А Фарамир все ускорял шаги, ведя Аламо по узким улицам. Поднимались кованые герсы, открывались почти неразличимые глазом калитки, ярус за ярусом полковник влек спутницу к нижним воротам города. И вот монументальные Восточные врата преградили путь. Фарамир остановился под темной аркой и обернулся к спутнице. — Аламо… Я не стану просить у вас прощения, вы едва ли простите мне ваше заточение. Но я буду рад, если однажды вы все же перестанете таить на меня обиду. Увы, причинив вам много зла, я могу сделать для вас не так много доброго. Вон там, за караулкой вас уже ждет оседланный конь. На вас кольчуга, в ваших руках оружие, и о вашем побеге узнают еще нескоро. Сейчас еще можно уйти, то и дело выпускают лазутчиков, и в этом мундире вы не вызовете подозрений. Уходите, и я молю небеса о вашей удаче. Полковник говорил отрывисто, скрывая волнение. Аламо же вскинула ладонь совершенно леголасовским жестом: -Оставьте, Фарамир. Не до судов сейчас. Сейчас я знаю только то, что вы могли бросить меня умирать в камере, но не сделали этого. Остальное неважно… Я тоже буду молить небеса. О том, чтоб устоял ваш город. Фарамир коротко кивнул, и ушел в темноту, вернувшись с вороной кобылой. — Лота послушная и резвая лошадь. Я надеюсь, она принесет вам удачу. Прощайте, миледи Аламо. -Прощайте, полковник. Спасибо. – Девушка поправила шлем, взяла Лоту под уздцы и вывела из ворот, приоткрывшихся неожиданно тихо для такого мощного сооружения. В Гондоре знали толк в стратегии. Так же плавно скользнула назад тяжелая створка, и перед Аламо в свете ярких зимних звезд простерлась Пеленорская равнина. Несколько минут бесцельно, безрассудно утекли на то, чтоб вдохнуть вольный воздух, словно в первый раз оглядеть черный бархат небосвода. И тут же негромкий всхрап лошади вернул беглянку к действительности, выдергивая из ошеломленной, восторженной истомы. Свобода. И вдобавок к ней – лошадь, на которой Аламо не умеет ездить, меч, который она едва удерживает в невежественной ладони, и кольчуга, в которой чертовски холодно. Что ж, придется об этом не думать… Аламо опасливо обернулась к Лоте. Та спокойно стояла рядом, поблескивая агатовыми глазами. Слегка вспархивали на ветру длинные пряди гривы. После норовистого Эрода, неужели она не справится с этой изящной кобылкой? Да, только вот Эродом правил Леголас, которому влюбленно повиновались все без исключения лошади. Ну, давай, решайся. Рассвет близок. Девушка глубоко вздохнула и шагнула вперед. Лота почуяла ее волнение, и чуть отступила, нервно прядая ушами. Не волноваться. Это только беспокоит лошадь. Аламо ласково провела ладонью по шелковистой холке. Ну же, не будем друг друга бояться! Мы должны успеть уйти отсюда… Набравшись храбрости, беглянка вдела ногу в стремя, неловко ухватилась – как же громоздка эта тонкая кольчуга!.. Лота шарахнулась в сторону, фыркнула. Аламо тяжело поднялась с земли. Нет уж, милая, сейчас не до реверансов. Роханский сапог снова нырнул в стремя, и Аламо, стиснув зубы, подтянулась, чувствуя, как неумолимо оскальзываются пальцы на гладкой коже седла. Еще немного… -Постой, милая… Не бойся… Я же не враг, а просто неуклюжая девица в неудобных доспехах… — Аламо бессвязно шептала какую-то чушь, помня, как мягкие интонации эльфийского голоса усмиряли бьющих копытами, ретивых роханских дьяволов. – Ну вот, еще секунду постой смирно… Наконец, девушка села в седло, оказавшееся, против ожидания, удобным. Так, а с чего лошадь вдруг согласится ее слушаться? Затаив дыхание, стараясь не смотреть вниз, Аламо легко и коротко сжала глянцевые бока коленями. Лота тряхнула головой, и пошла неспешной рысью… … Это было чертовски страшно. Кобылка шла почти шагом, а Аламо, старательно удерживая равновесие, чувствовала, что седло еще скольже, чем казалось, а каждый раз, когда копыто ударялось о землю, неприятный толчок прошибал всадницу, отзываясь где-то внутри. Как глупо она, должно быть, выглядела… Ноги подпрыгивали в такт шагу лошади, грань меча болезненно врезалась в бедро. Так было невозможно куда-либо бежать. Собраться, немедленно. Лошадь идет ритмично, и так же ритмично перекатываются мускулы на спине и боках. Нужно приноровиться к этому ритму… Перестать, наконец, таращиться на плетение узды, боясь глянуть на землю. Аламо снова глубоко вздохнула, покрепче перехватила поводья и медленно огляделась. Тут же ей показалось, что шаг Лоты изменился, и она неловко покачнулась в седле, но сразу восстановила равновесие, ощущая, как медленно оседает в животе тошнотворный холодок. Однако чуть погодя Аламо почувствовала, как оживает привычка к конской поступи, выработавшаяся за время похода, и заглушенная поначалу отсутствием привычных поддерживающих рук спутника. Пора было сообразить, куда собственно она собирается направиться. Рохан — это было самое разумное решение. Хотя путь туда не близок, а учитывая, что за полчаса она не пересекла и четверти равнины, подобная одиссея может оказаться ей не под силу. Это еще если не учитывать обилие врагов в этих краях. Интересно, сможет ли она хоть взмахнуть длинным мечом? Аламо сдвинула брови – бесполезные мысли. Сможет и доехать, сможет и защитить себя. Как? Неважно. Просто другой вариант исхода понятен и без размышлений, а потому выбора нет. Господи милосердный, как же медленно она продвигается… Всадница осторожно пришпорила Лоту каблуками сапог, и кобыла перешла на легкую рысь. Снова в желудке свернулась ледяная спираль, Аламо плотнее прижала колени к бокам лошади, и пригнулась почти к самой шее, чувствуя, как щекочут лицо пушистые волоски. Пальцы намертво сжались на сыромятных ремнях поводьев. Копыта глухо стучали по схваченной ночным морозом траве. Пеленорская равнина, темная, вышитая серебром инея, искрящегося в свете звезд, была обманчиво тиха и безмятежна. Аламо осторожно обернулась. Первые розовые краски коснулись горных вершин за Минас-Тиритом, а впереди черное небо озарялось отдаленными багровыми сполохами. То дышал Ородруин. Уже близок был край равнины, когда Аламо ощутила странную дрожь, отдающуюся глубоко внутри тела. Низкий, гулкий рокот накатывал откуда-то снизу, словно утробно стонала гондорская земля. Девушка вскинулась в седле, лихорадочно огляделась, и… Волнующаяся, темная полоса выделялась на фоне обрамляющих равнину гор. Бледнеющие звезды бессильно взблеснули на частоколе копий, отлетели призрачные, слепые лучи от неисчислимых кольчуг. Со стороны поверженного Осгилиата шли несметные мордорские войска. Лота захрипела и встала, как вкопанная. Одинокая всадница, парализованная неистовым страхом, стояла на открытом пространстве, глядя, как прямо на нее движется темная волна, вибрирующая гулким барабанным боем. Холодный пот заструился из-под шлема на воротник. Это был конец…