Джокер поневоле

Когда мореплаватель, застигнутый жестоким штормом, борется с волнами – смерть страшит его, и он отчаянно, не чуя боли в израненных руках, натягивает канаты парусов. Но вот взметнется исполинская водяная гора, и не будет спасения, и тщетны станут жалкие попытки уцелеть. И мореплаватель отпустит мокрый фал, и взглянет на бушующий океан иным взглядом, не замутненным паникой. И в этот последний миг он увидит красоту стихии, хрустальную прозрачность надвигающейся громады, алмазный блеск пенных брызг. Сейчас, стоя перед мордорскими легионами, Аламо знала, что гибель неизбежна. И продолжала неподвижно стоять, глядя на приближающееся воинство в бесцельной отрешенности обреченного, невольно любуясь первыми рассветными бликами, чертящими сияющие дорожки на волнующемся безбрежье вражеских лат. И тут снова фыркнула Лота, вскинув голову и ударив передними копытами. Наваждение слетело, и Аламо, повинуясь какому-то необъяснимому чутью, натянула поводья и резко пришпорила испуганную лошадь. Лота развернулась, и вскачь пустилась обратно к крепости. Всадница забыла о кольчуге, забыла, что толком не умеет ездить верхом, она вцепилась в узду, стиснув бока лошади коленями, и слилась с ней в едином, ослепляющем ужасе, в едином яростном желании жить. Что ждало ее у стен Минас-Тирита? Неважно. Сейчас весь мир ограничился монументальной твердыней, укрытой последними лиловатыми сумерками. Доскакать до нее, благо, необъятная тень крепости все еще надежно укрывает одинокую наездницу от чужих глаз. Каждую долю секунды сзади может налететь знакомый, ликующий свист боевой стрелы. А потому – прочь все мысли. Только доскакать. Вот уже надвигается светлый силуэт нуменорского барбакана, защищающего ворота. Вот бойницы черноглазо взглянули из сумерек. Гулко разносится топот копыт, сливаясь с отдаленным гулом барабанов, пылает лицо, и раскалился налобник шлема… Ближе… Совсем уж подать рукой… И тут протяжный вой вдруг разорвал полотно прочих звуков. Оглушительный грохот потряс воздух, и ошеломленная, растерянная всадница едва не упала со спины вставшей на дыбы лошади, потеряв границы пространства в вихре пыли и свисте сыплющихся вокруг камней. Лота глухо заржала, тряхнула гривой, и снова понеслась вперед к спасительной крепости. Снова вой и огненный отблеск, и яркая вспышка взметнулась над головой Аламо, словно рождественский фейерверк в том, прежнем мире, но на сей раз что-то глухо и тяжко упало за спиной, и раздалось легкое шипение. Трава мелькала под копытами поблескивающей лентой, и вот ворота всего в фарлонге, и ребро Миндоллуина загородило светлеющее небо. В отчаянном рывке Аламо подалась назад, чтоб замедлить неистовый аллюр лошади, когда вой раздался, словно у самого плеча, порыв неожиданно теплого ветра скользнул по лицу, и не более чем в пяти ярдах впереди на землю рухнул горящий метательный снаряд. Лота снова взметнула передними копытами, едва не сбросив всадницу, и шарахнулась вправо. Аламо плохо соображала, что делать и куда теперь направить лошадь. Вой летящих булыжников и пылающих комьев смолы, пыль и грохот, орочьи воинственные вопли и барабанный бой слились в общий хаос, и только инстинкт и резвость Лоты спасала деморализованную всадницу от падающих со всех сторон обломков и не доброшенных снарядов. Ясно было, что к воротам скакать бесполезно, кто откроет их неизвестно кому в осажденном городе? И Аламо, усилием собрав волю в кулак, понеслась наискось к стене, надеясь в рассеивающихся утренних тенях успеть незамеченной проскользнуть к горной гряде, и там, в относительной недосягаемости для требушетных залпов, попытаться найти способ покинуть Пеленнорскую равнину. Хрипящая Лота, серая от пыли, мчалась вдоль крепостных стен, роняя клочья пены. Аламо почти распласталась на ее спине, пальцы окаменели на поводьях, колени до дрожи сжимали конские бока. Горло пересохло, кашель больно отдавался в ушах, словно разносясь эхом внутри шлема. Она почти ничего не видела в медленно рассеивающемся зимнем полумраке, полном белесой пыли, коротко и страшно озаряемом багровыми сполохами пролетающих зажигательных снарядов. Лишь так же змеилась внизу побитая морозом трава, да нескончаемая белая стена Минас-Тирита неслась по левую сторону. Аламо казалось, что она потерялась в этом воющем аду, и никогда не доскачет до гор, когда, наконец, Лота сбавила шаг и остановилась в узкой расселине, где крепостная стена примыкала к горному массиву. Девушка с трудом разжала сведенные судорогой ледяные пальцы и соскользнула с седла на чахлую траву, густо усыпанную мелким щебнем. Несколько секунд она недвижимо лежала на стылой земле, унимая бешеный стук сердца, а затем медленно поднялась на дрожащие ноги, негнущимися пальцами стянула с головы шлем, и холодный ветер разом остудил пылающий лоб. Аламо обняла Лоту за шею, с горячей благодарностью прижавшись щекой к пропыленной гриве. «Надеюсь, она принесет вам удачу», — прозвучал голос Фарамира в мутных волнах памяти. Вы не зря надеялись, милорд… Около получаса беглянка обессиленно сидела на земле, чувствуя, как отяжелела вдруг кольчуга и вздрагивая от громоподобных ударов. Несколько скупых глотков из фляги, заботливо привязанной к седлу Фарамиром, вернули ясность мысли, и Аламо попыталась представить себе возможные пути отступления. Пока ничего в голову не приходило, Пеленнорская равнина простреливалась насквозь, и высунуться из укрытия означало верную смерть. Оставался еще вопрос, долго ли эта расселина останется пригодной, как убежище, но об этом думать не хотелось. Однако, и сидеть на месте было невозможно. Солнце уже совсем вышло из-за гор, когда Аламо, истерзавшись неизвестностью, решилась пойти в разведку. — Постой тут, милая, — девушка ласково потрепала Лоту по холке, — я скоро вернусь… наверное. Затем снова надела шлем и осторожно двинулась вдоль стены, пытаясь найти точку, откуда станет хорошо видна равнина. Это был опасный путь. Камни, выбитые из стен катапультами, летели во все стороны, падали, сотрясая землю, и заставляя Аламо невольно зажмуриваться и бороться с настойчивым желанием броситься назад. Но вот она достигла основания одного из бартизанов, выступавшего из монолита стены, и позволявшего оглядеть поле, не обнаруживая себя. Медленно, очень медленно, стремясь и одновременно боясь увидеть поле, наводненное врагами, Аламо выглянула из-за гладкого каменного ребра… …Она смотрела, не отрываясь, завороженная грандиозным зрелищем, чудовищным в своем величии. Необъятная Пеленнорская равнина, залитая холодным светом утреннего солнца, слабо пробивавшегося сквозь грязноватую пелену облаков, была заполонена стройными когортами, блистающими латным железом. Оркам не было счета, шеренга за шеренгой они усеивали поле, словно стальные муравьи. Леса копий вздымались над рядами шлемов, на сколько хватало глаз, а дальше высились осадные башни, гигантские сооружения из тесаных бревен, установленные, по-видимому, на колеса, поскольку они то и дело медленно продвигались вперед, приводимые в движение исполинскими монстрами, в которых Аламо без труда узнала горных троллей. Все эти полчища расположились в двух фарлонгах от стен Минас-Тирита, и, оцепив подступы к крепости непроницаемым кольцом, методично крушили нижнюю террасу города. Аламо не видела, что происходит в цитадели, стоя вплотную к стене, но неутомимые взмахи мощных требушетных брусьев наполняли небо воем летящих булыжников и дымными дорожками зажигательных снарядов, а в ответ несся грохот и яростный гул голосов. Текли минуты, а Аламо стояла, вжавшись в каменную опору, не отводя глаз от бушующего океана темных тварей. Бессчетная, безупречная, бездушная армия. Они гибли под ответными залпами гондорских стрелометных орудий, и новые бойцы равнодушно занимали места убитых. Они палили по белым башням, по могучим укреплениям прекрасного города, они крушили, рушили, убивали, в сладострастном стремлении к истреблению. Охваченные жаждой крови и хаоса, единые и неколебимые в этой алчной страсти, они не знали ни страха, ни жалости. Аламо снова чувствовала себя невольной зрительницей, смотрящей на сцену из-за кулис. С гулким стоном падали наземь обломки сокрушенных стен и крыш, тяжкий запах гари вплелся в сухой, льдисто-пыльный ветерок, отчетливо доносился сквозь гром канонады треск пламени, а беглянка, так и не успевшая воспользоваться плодами запоздалого благородства своего тюремщика, стояла, слившись с холодным камнем, в оцепенении глядя перед собой. Вдруг грохот раздался неожиданно близко, и ее осыпало каскадом пыли и камней, а почти в ярде рухнул большой обломок. Аламо отшатнулась к самой стене, сжавшись в комок и захлебнувшись кашлем, и вдруг разглядела на упавшем в столь опасной близости осколке изящную резьбу, украшавшую в Минас-Тирите окна многих башен. С болезненной отчетливостью она осознала вдруг, что белокаменная цитадель, где она испытала столько невзгод, стоит на грани уничтожения. Пусть произойдет что-то невероятное, и эти гнусные орды будут разбиты, но что же останется от прекрасной столицы Гондора? Как залечит она эти раны? В одночасье отступил страх за собственную жизнь, смытый кипящими волнами бессильного гнева и боли. Что могли противопоставить мордорским полчищам гондорцы? Неужели крепость падет, и на ее месте встанет еще один Ортханк? Неужели придется увидеть, как рушится Башня Предков, увенчанная знаменем? Аламо бросилась обратно, под защиту скал, к единственному живому существу, бывшему с ней сейчас. Уткнулась лицом в теплую шею Лоты и зашлась неистовыми рыданиями. В эти страшные минуты все Средиземье гибло для нее вместе с Минас-Тиритом. Казалось, что нет уже ни Ривенделла, ни Лориэна, ни Рохана. Что все оплоты света лежат в руинах, и только орки наводняют теперь сгоревшие леса и вытоптанные равнины. Это был бесконечно долгий день. Осада продолжалась, снаряды неутомимо носились в обоих направлениях. В Минас-Тирите пылали пожары, горящие глыбы смолы и ветоши, не долетевшие до цели, дотлевали на равнине. Небо затянули черные клубы дыма, тени которых, гонимые ветром, грязными лохмотьями скользили по усеянной камнями и телами орков земле. Сдаваться защитники цитадели не собирались, осаждающие же только удваивали усилия. Уже склонилось к закату солнце, и в расселине, где пряталась Аламо, сгустилась тень. Девушка все так же сидела на земле у ног Лоты, не чувствуя голода, тяжело вдыхая отравленный дымом воздух и изнемогая от страха и гнетущего чувства надвигающегося конца. Конца чего? Всего. Ей уже не удавалось думать о спасении и строить планы. Ею владело тоскливое отчаяние, когда пропадает жажда жить, ибо кажется, что ты один еще жив в окружающем хаосе. Ночь не принесла затишья. Орки, созданные во тьме, лишь оживились после заката. Где была серебряная равнина прошлой ночи, затканная искрящейся в свете звезд изморозью? Выжженная, разоренная, истоптанная мерзкими существами, залитая черной орочьей кровью, она отвращала небо от своего лика, и звезды устало прятались в зловонном дыму, озаряемом багровыми отблесками пожаров. Однако орки начали уставать от безрезультатной осады, и канонада поредела. Аламо, поначалу слегка ободрившаяся этим кажущимся спадом орочьих атак, почувствовала какую-то новую угрозу. На равнине что-то происходило. Оттуда неслись звуки орочьего визга, гулкий рев троллей, многочисленные хлопки кнутов и какой-то протяжный скрип. Это невозможно было больше выносить, и Аламо снова двинулась к знакомому бартизану. Она почти не боялась быть обнаруженной, густая пыль покрывала шлем и кольчужные рукава, выдающиеся из-под камзола, лишая их металлического блеска. В шуме же осады ее шагов никто бы не различил. В сущности, Аламо не знала, насколько орки осторожны и зорки, но оставаться в неведении было намного страшнее. И вот снова могучее каменное ребро, и Аламо, затаивая зачем-то дыхание, окинула равнину лихорадочно блестящими глазами… и тут же отпрянула назад, чувствуя, как подкашиваются ноги, а на лбу выступает липкий пот. Орки подкатывали к воротам таран… Не стенобитное бревно, что Аламо видела в исторических книгах, не суковатый ствол, каким урук-хай орудовали при Хельме. Гигантская система блоков была установлена на колеса, а на толстых цепях висела чудовищных размеров волчья голова, высеченная непонятно из чего, но частично полая и заполненная горящей смолой. То был Гронд, изобретенный и зачарованный самим Сауроном. Этого истерзанные нервы девушки не выдержали, и она рухнула на землю, сжавшись, охватив голову руками. А пылающий монстр приблизился к воротам, и могучие плиты потряс первый удар. Снова и снова адская морда врезалась в стальную твердыню, ревели тролли, понукаемые плетьми, а ворота стояли незыблемо, лишь содрогалась от ударов земля. Аламо не помнила, сколько времени провела вот так, съежившись у стены и вздрагивая от оглушительного таранного боя. Но ворота устояли, и угасающий Гронд откатили назад, а орочья рать впала в неистовство, поскольку сутки осады были потрачены почти впустую. Снова засвистели брусья требушетов, но на сей раз, в воздух летели не только камни. Что-то ударилось в стену неподалеку от Аламо, и она, машинально обернулась. Вскочила на ноги, впилась зубами в руку, сдерживая вопль – на земле лежала отрубленная голова в гондорском шлеме. Остекленевшие глаза смотрели в небо. Не сознавая, что делает, Аламо сделала несколько шагов вперед, и отблески огня выхватили молодые, правильные черты мертвого лица. Горячий ком ненависти подкатился к горлу, и девушка упала на колени с отчаянным криком: — Будьте вы прокляты, твари! Гореть вам всем в аду!! Слез больше не было. Аламо колотила крупная дрожь, голос сорвался в этом вопле, и она хрипло шептала что-то, перемежая вестрон с родным языком из другого мира. Снова начала заниматься серая заря. Аламо уже не покидала свой пост, пренебрегая опасностью. Страх и отчаяние осушили душу до дна, оставив в ней только ожесточение. Беглянка не думала, как выбраться с Пеленнора, она смотрела на бой, как на страшный спектакль, отчеркнув будущее ближайшим залпом, когда нужно будет не попасть под летящие камни. Вдруг в медленно рассеивающемся утреннем сумраке заскользили какие-то колоссальные тени. Аламо подняла было голову, и тут жуткий, леденящий вопль разорвал сознание пополам, и вязкая, удушающая волна панического ужаса захлестнула девушку, парализовав и лишив способности мыслить. Как в кошмарном сне на фоне светлеющего, свинцового неба распростерлись силуэты гигантских драконов. Фантасмагорические черные фигуры, словно вынырнувшие из глубин первобытной памяти, подспудно живущей в любом человеке. Они взмывали над городом, кружили над равниной, и инфернальные вопли снова и снова терзали отравленный воздух. Драконы ринулись на Минас-Тирит, и мир смешался, закружился, рассыпался крошкой, потеряв границы, верх и низ, наполнившись криками ужаса и пронзительным свистом крыльев. Назгулы, призрачные кольценосцы Саурона, казалось, решили исход битвы. Не в человеческих силах противостоять сеемому ими ужасу, и если и была на стенах Белой цитадели кучка храбрецов, несокрушимых в силе духа – что могли они сделать в вопящем, плачущем аду, бушевавшем вокруг? А орки меж тем не теряли времени, осадные башни приблизились вплотную, и толпы безобразных тварей хлынули на стены, цепляясь за крепостные зубцы. Одни полетели вниз, сорвавшись в давке, другие рванулись на защитников города. И, сами того не зная, сослужили им добрую службу, ибо, увидев врагов, многие рыцари стряхнули страшный морок назгулов и вновь взялись за мечи. Неравны были силы в той битве. Город был полон мирных жителей, и не найти было на всех убежища. Орки рвались напролом в слепой злобе, не щадя ни себя, ни противника. Назгулы носились над толпой, понукая драконов, и те подхватывали рыцарей когтистыми лапами, и швыряли о камень стен и площадей, словно забавляясь. Гондорцы же слышали смятенные крики женщин, видели, как рушатся их дома под шквалами камней, и многие отважные падали духом. А затем один из драконов опустился с шелестом наземь, и коронованная фигура в глухом черном плаще сошла с его спины. Ангмарец, король-чародей, Крылатый Страх — как только не называли предводителя назгулов! Он шагнул к стальным воротам, воздел руку. Откатилось к локтю черное сукно, блеснула латная перчатка. Никто не мог знать, что за темные чары были в арсенале назгула, но голубоватая нить прочертила тяжкую сталь, и неприступные ворота Минас-Тирита, устоявшие перед натиском Гронда, дрогнули, и медленно распахнулись с низким металлическим стоном. …Казалось, то был конец Минас-Тирита, и бой превратился в истребление, когда Пеленнор огласился вдруг звуками рогов. Аламо, оглушенная, почти в беспамятстве, не ведающая, благодаря какой удаче она еще жива в своей ненадежной засаде, изумленно вгляделась вдаль. На равнину словно выкатывалась волна, взметающая золу и пыль сражения. Конница под зелеными роханскими знаменами ворвалась на поле битвы и ударила в тыл орочьей армии. …Белый конь на изумрудном штандарте. Украшенные конскими хвостами шлемы. Шеститысячная армия союзников – как мало было их против темных орд. Но не числом превосходили они врага. Лишь одним своим появлением рохиррим вернули Гондору боевой дух, и орков снова оттеснили к стенам города. Гарнизон вышел из крепости, и битва закипела с новой силой. Аламо и потом плохо помнила, что произошло с ней в тот миг. Как вернулась к Лоте, как неловко, но уверенно села в седло. А потом прошептала что-то, то ли молитву, то ли имя, выхватила меч и пришпорила лошадь. Лота, застоявшаяся за сутки, охотно взяла с места, и снова пролетела мимо белая лента стены, и Аламо вынеслась на поле, изрытое камнеметами, усеянное телами, ревущее звоном мечей и воем снарядов. Перед ней тут же возник первый орк с ужасным шрамом поперек лица. Взвился клинок, и душа Аламо сжалась на миг в ледяной панике. Девушка взмахнула тяжелым бастардом, и с коротким «тварь!» рубанула орка по темени. Рукоять меча едва не вырвалась из руки, кровь брызнула в стороны, и орк рухнул под ноги Лоте. Аламо тряхнула головой, отгоняя дурноту, а на месте орка уже возник новый, его шлем был увенчан человеческим черепом с несколькими прядями светлых волос. Чудовищное зрелище прежде наверняка повергло бы девушку в ужас, а сейчас вызвало у нее лишь незнакомую прежде, отчаянную ненависть, затопившую разум до самых краев. Она не собиралась уже никуда бежать, в сущности, и жить она уже не собиралась, она жаждала этой битвы, и сражалась за чужой ей город, шепча обрывки молитв, как заклинания. Неумелые руки мертвой хваткой сжимали меч, Аламо не чувствовала больше его веса, да и о невежестве своем не пеклась. Что за печаль? Это был отточенный кусок стали, и им можно было убивать, убивать, убивать этих гнусных существ. Ее удары промахивались, попадали подчас плашмя, но она не помнила ничего в этой резне. Почему она не погибла в первые же минуты? Кто знает, была ли то удача или просто не судьба. Но Лота, рыцарская лошадь, умело уводила всадницу от выпадов врагов, к счастью, пеших. Несколько ударов достигли цели, но лишь больно ткнулись в кольчугу, оставив саднящие ушибы. Это не могло продолжаться вечно, и в ослепленный адреналином мозг проникла мысль, что нужно попытаться пробиться ближе к роханцам. Однако, окинув поле боя взглядом, Аламо похолодела. К оркам прибыло подкрепление. На Пеленнорское поле входила армия харадрим. Конечно, девушка не знала, как называется это племя. Но ей было совсем не до имен. Харадрим вели свою кавалерию. Олифанты, мумаки, невероятных размеров слоны с шипастыми бивнями, везущие на спинах легкие конструкции, в которых сидели арбалетчики. Мумаки, в чьей толстой коже бесполезно застревали боевые копья, вклинились в сражающиеся легионы, словно живые башни. Разозленные тычками копий, понукаемые погонщиками, они шли по равнине, мотая головами, расшвыривая бивнями людей, орков, лошадей, слепо топча упавших. Воины бросались от них врассыпную, от этих тварей не было спасения. Солнце вошло в зенит, и армии людей начали уставать. Беспрерывный бой измотал союзников, Пеленнорская земля пропиталась кровью насквозь, а врагам не было счета. Дым все так же застилал небо, местами горели остатки травы, в растекшейся горячей смоле вязли ноги лошадей. И уже перевалило за полдень, когда войска защитников Минас-Тирит настиг новый удар. Полоса Андуина, еле видневшаяся вдали сквозь чад, зачернела подошедшими к берегу судами. Это подоспел к столице Гондора флот пиратов Умбара, и орки разразились угрожающими воплями, понимая, что теперь крепость обречена. Свернулись паруса кораблей, и берег охватило странное, зеленоватое свечение, стремительно надвигающееся на равнину. Аламо не видела всего этого. Утомленная сражением, деморализованная невероятным количеством разнообразных ужасных тварей, она в последнем всплеске сил защищалась, пытаясь лишь оттянуть миг гибели. Отвратительный варг без седока выскочил прямо перед Лотой и оскалил клыки. Аламо, прежде не встречавшая этих хищников, пронзительно вскрикнула, лошадь взбрыкнула под ней, и неопытная наездница потеряла равновесие, пытаясь удержаться одной рукой. Тошнотворное чувство падения, резко и больно метнулась к лицу вытоптанная трава, застрявший в стремени сапог едва не вывернул лодыжку, и Лота в панике унеслась, оставив Аламо на земле. Встать… Немедленно встать… Как говорил дядя? «Смерти смотрят в глаза, а не под ноги…». А она посмеивалась над высокопарными словами. Как же они были верны… Ну же, оторвать колени от земли… А потом ледяной холод ударил в спину и на миг стих грохот боя. Поле битвы атаковала новая рать, и равной ей еще не видел Пеленнор. От пристани Андуина шли когорты призраков. Полупрозрачные истлевшие лица, лохмотья камзолов, длинные мечи. Армия Мертвых, армия клятвопреступников, некогда давших Гондору обет верности в час беды. Они нарушили свою клятву, и с тех пор души их не знали покоя. Теперь пришло время платить долги, и призрачная армия шла защитить Минас-Тирит. Кто позвал их, и почему они пришли на кораблях умбарских головорезов? Во главе этой армии шел тот единственный, кто мог приказывать им и обещать им прощение. Король Гондора, наследник всех клятв и обетов, Дунедайн в поношенном черном плаще. Но и этого Аламо не знала. На миг опустившая меч, поддавшаяся нахлынувшей усталости, она безвольно стояла на коленях, глядя, как бесшумные, холодные легионы затопляют поле, как бегут в панике орки, как харадрим отчаянно продолжают сопротивление. Сзади надвинулась коренастая фигура. Аламо краем сознания отметила мелькнувшую над головой узкую тень, и рефлекторно бросилась наземь, уронив меч, а орочий клинок свистнул в воздухе. Пустое, орк стоял прямо над ней, занося сталь для нового удара, и Аламо знала, что не сможет снова увернуться, слишком тяжела стала кольчуга. Орк тоже это знал, и неторопливо поднимал меч, наслаждаясь ужасом в глазах, блестевших из-за забрала лежавшего на земле тщедушного гондорского воина. Девушка чувствовала, как горло сжали ледяные пальцы. Ну, давай же, ударь, наконец! А клинок все шел вверх и вверх, как вдруг замер и выпал из корявых пальцев. Лицо орка исказилось недоумением, он смотрел на собственную грудь, из которой торчало лезвие кинжала. С мерзким чавканьем кинжал скользнул назад и скрылся в ране, тело орка рухнуло наземь, и к Аламо протянулась крепкая ладонь: -Вставай, парень. Этого не могло быть. Она ошиблась. Но она не могла ошибиться, не узнать этот голос и эту иссеченную тетивой ладонь. Над ней склонялся Леголас. Без лат, в запыленном, окровавленном камзоле, ссадины на лице. Она ошеломленно смотрела на него, не веря, не находя слов, не понимая, почему он молчит… Неужели не рад ей? … Ну чего он валяется, этот гондорский мальчишка в кольчуге не по плечу? Вставай уж, тот орк был не последним… Эльф резким движением поставил горе-солдатика на ноги, перехватил кинжал в правую руку и бросился прочь, в гущу боя. — Леголас… — еле слышно прошептала Аламо, глядя в удаляющуюся прямую спину. Вскинула руку к лицу – и пальцы наткнулись на холодный металл… Он не узнал ее в этом глухом шлеме, боже, милосердный… — Леголас! – Где же он? Только что еще она видела его спину… Аламо усилием сорвала шлем, огляделась и метнулась вслед за эльфом в пекло битвы. После всех тягот этого сражения – исход его был решен окончательно, орки бежали, настигаемые клинками союзников. Призраки наводнили крепость, изгоняя последних темных тварей. С ревом метались по полю мумаки, бился в яростных конвульсиях обезглавленный дракон короля-чародея, расшвыривая камни хвостом. Аламо стояла, как заколдованная, среди этого хаоса, вились по ветру слипшиеся волосы, пот и слезы промывали светлые полосы в пыли и саже, покрывавших лицо. — Леголас!! И в этот миг ее накрыла гигантская тень, ослепило сияние солнечных лучей на изящных изгибах крыльев и вороненый блеск чешуи. Кривые когти впились в камзол, лязгнув по кольчужным кольцам и оцарапав шею – и Аламо почувствовала, как неодолимая сила увлекает ее вверх, как порывы ветра выбивают воздух из легких…Облака рванулись навстречу, шарахнулся вниз горизонт, покачнулся у ног Минас-Тирит, полуразгромленный, дымящийся, а стяг все так же реял на шпиле. Пеленнорская равнина, догорающая последними пожарами, оглашаемая последними ударами пульса той кровавой баталии, превратилась в скатерть, грязную и изорванную… Оседланный назгулом дракон несся к темным, озаряемым зарницами облакам Мордора.