Джокер поневоле

Вдох… Выдох… Воздух вязким льдом входит в усталые легкие, скользкие щупальца ветра хлещут по лицу, рвут волосы, обвивают руки и ноги, обжигают глаза. Вдох… Выдох… Потрескивает камзол, и швы вдавливают в кожу кольчужные кольца, словно ряды тупых зубов. Ледяными дорожками застыла на разодранной шее кровь, и сукно воротника больно скользит по свежим царапинам от драконьих когтей. Вдох… Выдох… Сердце забыло биться, онемели пальцы и губы, и страху уже не достучаться до разума, сжавшегося в комок в самом темном уголке мозга. Куда ее тащит эта тварь?.. Что еще выдумала насмешница-судьба, играющая ею, как кошка с мышью, и все не дающая ей умереть?.. Стелется внизу, над стылой ширью Средиземья сырой туман, рассекают прозрачную голубизну необъятные крылья, вздымая тугие волны пронизывающего ветра, треплющие зажатую в когтях человеческую фигурку. Аламо не знала, сколько времени продолжался полет. Вероятно, недолго. Но бьющие в лицо воздушные потоки не позволяли надолго открывать глаза, и короткий взгляд вниз заканчивался лишь мучительно сжатыми веками, да дорожками слез, застывающими на щеках. В разрывах тумана то и дело скользила далекая земля. Блеснула светлая водная гладь, змеящаяся по равнинам холодным перламутром. Это был Андуин. Лес проглянул темной массой сквозь свежий снег. А вскоре в мерзлую свежесть вплелся отчетливый запах гнили. Приближались болота. Аламо не чувствовала своего тела. Бездна под ногами завораживала, и все внутри заледенело, застыло тугим комом страха, глаза неотрывно смотрели сквозь едва разомкнутые, опухшие веки на проплывающие внизу унылые топи, поблескивающие влагой, местами серые, местами – буровато-желтые, бескрайние, безжизненные, там и сям взблескивающие одинокими огоньками. Мертвецкие болота – так назывались эти мрачные места. Сотни людей и эльфов нашли здесь последнее упокоение в эпоху великой битвы на равнине Дагорлад. Этого тоже не успела узнать иноземка, проносящаяся в сырых облаках над спящими в бестревожном своем покое трясинами. За болотами вздымались горы. Черный гранит островерхих хребтов Эфель Дуат был последним рубежом перед просторами темных земель Мордора. Начинало смеркаться, и Аламо, увидев, как тени сгущаются в горных ущельях, вдруг забыла о многострадальных глазах, неловко отвела с лица волосы и огляделась. Неужели уже вечер? Куда ж ее занесло, в какую даль? Несмело приподняла голову, закусывая до крови губу от боли в поврежденной шее, вгляделась в небо. Нет, до вечера было далеко. Небо было затянуто густыми черными тучами, сквозь которые не проникал солнечный свет. Внизу вздымались пики Эфель Дуат, на горизонте волнистой полосой виднелись Пепельные горы. «Саурон скрывает солнце над Мордором, оно губительно для орков», вспомнились Аламо рассказы Гэндальфа, и от этого открытия слегка затошнило от ужаса. Вот оно что. Через несколько минут она будет в Мордоре. Аламо не питала иллюзий насчет своей судьбы еще со вчерашнего дня. Но пасть на Пеленнорском поле она была готова, а сейчас успела привыкнуть к мысли о быстрой смерти в пасти дракона. Что же могло ждать ее в цитадели изначального Зла, разум отказывался предполагать. Измученное сознание зашлось неистовой паникой. Путь двигался к концу, и нельзя было допустить этого конца. Нужно было что-то предпринять, немедленно, но не позволить назгулу дотащить ее до цели. Аламо забилась в когтях, уже не чувствуя боли. Меж тем горы на юге озарились зеленоватым свечением, и внизу развернулась фантастическая панорама. Среди гор возвышалась величественная крепость с могучими воротами. Грозные зубцы монументальных стен, островерхие ребра бастионных укреплений, расходящиеся лучами от исполинского донжона, и странный, призрачный зеленоватый свет, источаемый, словно самим камнем. Это был Минас-Моргул, когда-то поэтично именуемый Минас-Итиль, а теперь захваченный Сауроновыми полчищами и ставший одним из самых мрачных мест Средиземья. Видимо, туда и лежал путь назгула. Аламо извивалась на хрупком своем подвесе изо всех сил. Только не туда, не в новый плен, не в новую темницу. Сукно камзола трещало, но держалось. Да что ж за дьявол… И вдруг Аламо замерла на миг. Стилет… Стилет Галадриэль, отданный ей Леголасом в ту бесконечно далекую ночь в Хорнбурге, стилет, что не отняли стражники, не потрудившись обыскать перепуганную девицу. Тяжко, медленно согнула Аламо онемевшие ноги, застывшие пальцы пошарили за исцарапанным голенищем сапога. Кольчужный рукав не давал сунуть ладонь дальше, и кончики пальцев бессильно царапали верхушку рукояти. Ну же… У нее так мало времени… Все ближе зеленое свечение… Обдирая запястье, девушка протолкнула руку в тиски жесткой роханской кожи, и наконец охватила стилет за рукоять. Все… Теперь еще одно усилие, и острые скалы внизу быстро прервут ее страшный, безнадежный путь. Аламо почти вывернула руку из плечевого сустава, закидывая ее за голову, туда, где драконьи лапы впивались в камзол. Один… Два… Три… Дивное серебро легко и жадно вгрызлось в пыльное, окровавленное сукно, в последний раз коротко хрустнули нити, и Аламо, увлекаемая тяжелой кольчугой, камнем ринулась в бездну, навстречу черным гранитным хребтам… Она падала несколько бесконечно долгих секунд, а затем глухой удар разбил мир в мелкие осколки, которые завертелись, как в калейдоскопе, со странным скрежетом, и Аламо погрузилась во тьму. … Для смерти это было слишком больно. Для бреда – слишком реально. Темнота постепенно приобретала промозглую сырость и наполнялась болью. Болью режущей, ноющей, жгучей, колющей. Аламо никогда не знала, что спектр боли столь богат. От нее перехватывало дыхание, в голове гудели колокола. Саднящие губы девушки искривились в слегка безумной усмешке. Снова незадача. Даже разбиться по-людски у нее не выходит. Неужели лежать теперь тут, медленно умирая от голода и ран? С усилием разомкнулись веки. Она лежала в небольшом ущелье на россыпи мельчайшего кварца, над ней полого возвышался склон горы. Мрачные хребты громоздились вокруг, небо клубилось все теми же грозовыми облаками, озаряемыми далекими отблесками огня. Превозмогая боль, девушка несмело пошевелила руками, повела плечами… Каждое усилие измотанных мышц отзывалось мучительной дрожью, но тело повиновалось. Невыносимо медленно, продираясь сквозь вязкую боль, переводя дыхание и кусая пересохшие губы, она оперлась на руку, густо покрытую грязью и копотью боя, перенесла вес тела на колено, и поднялась на дрожащие ноги. И тут же снова упала на колено, коротко всхлипнув. Лодыжка отозвалась резкой, ослепляющей болью. Так, успокоиться… Вывих лодыжки у нее уже случался, и дядя туго бинтовал ей ногу, категорично приказывая много ходить, и не сметь жаловаться. Иначе болеть вывих будет несколько недель. Поморщившись, Аламо сняла сапог, затем оторвала от сорочки подол, невольно вспомнив Углука. Туго перетянула опухшую щиколотку и стопу и снова натянула сапог, бранясь сквозь зубы, чтоб не разреветься. Что ж, идти, кажется, она сможет. Куда? Там будет видно. Похоже, ее путь не закончен. Все еще мутный взгляд зацепился за бесформенное пятно на склоне горы. Что там? Сделав несколько шагов, Аламо опустилась на одно колено. Так не выйдет. В кольчуге далеко не уйти. Упершись обоими коленями в землю, девушка пригнулась, и медленно начала стягивать тяжелую броню. Ряды твердых колец чертили отчаянно болезненные дорожки по покрытой ушибами спине, вот тяжкие складки скользнули по ранам на шее, и Аламо зашипела сквозь стиснутые зубы. Но наконец, упорство увенчалось успехом, и холодно поблёскивающая масса с негромким лязгом стекла наземь. Аламо распрямилась. Это было невероятное облегчение. Словно сразу прибавилось сил. Девушка вновь встала на непослушные ноги и, прихрамывая, медленно побрела вверх по склону. Ведь из ущелья все равно необходимо было выбраться. Шаг за шагом, вперед и вперед, неуемная жажда выжить, никогда не умирающая в человеке до конца, гнала Аламо по черному, шершавому граниту. Оскальзывались мелкие камни и с шорохом катились вниз. Болью отдавался каждый вдох в ушибленных ребрах. А Аламо шла вверх. Вот и лежащий на склоне предмет, привлекший ее внимание еще снизу. Растерзанный, грязный камзол, с разорванными застежками и Белым Древом на груди. Аламо невольно улыбнулась ему, как доброму другу. А потом решительно подняла и надела поверх льняной сорочки, исполосованной следами крови, пота и кольчужной смазки. Камзол ответил ей на главный вопрос – отчего она не погибла при падении. Очевидно, рухнув на отлогий склон, она сразу же покатилась вниз, в сущности, так и не упав на гранит плашмя. Кольчуга защитила ее от внутренних повреждений, а тело, расслабленное в беспамятстве, как тряпичная кукла прокатилось по камням, неминуемо бы покалечившим пытающегося удержаться человека. Снова повезло… Долго ли ее будет хранить так безжалостно потешающаяся над ней судьба? На гребне спасительной горы поджидал еще один сюрприз. Оброненный при падении стилет. И это помогло Аламо окончательно воспрянуть духом. И правда, терять ей было нечего. Все, что можно, она уже потеряла. Оставалось лишь бороться за жизнь, идти вперед, надеясь, что какие-то силы укажут путь. Мордор. Сюда она и собиралась идти с отрядом, от чего ее так яростно отговаривали Арагорн и Леголас. Что ж, ее все же занесли сюда кривые тропы ее приключений. Где-то здесь, среди этих мрачных просторов, возможно, затеряны Фродо и Сэм… Эта внезапная мысль неожиданно согрела измотанную душу. Аламо постояла с минуту на гребне, вглядываясь в темное небо. Никаких признаков назгула, или другой нежити не было видно. Вокруг расстилался унылый пейзаж, не лишенный своеобразного мрачного колорита. Черные скалы громоздились все выше и выше. Они были совершенно неприступны, лишь тот участок, где столь удачно приземлилась девушка, представлял собой своего рода седло меж нескольких хребтов, напоминающее впадину озера. Кое-где скалы покрывал неряшливого вида мох, иной растительности не попадалось. Куда нужно было идти? И что именно было целью пути? Назад, откуда принес ее дракон? А с какой стороны он прилетел? Солнце не проглядывало сквозь тучи, и определить стороны света было затруднительно. Кроме того, где-то здесь стоит этот ужасный замок. А горный кряж с противоположной Мордору стороны примыкает к бескрайним болотным топям. Куда ни пойди – везде ждут свои опасности. Так и не придя ни к какому решению, Аламо сочла самым разумным просто карабкаться вверх на перевал. Оттуда хотя бы станет ясно, где она находится. Оставаться на месте было невозможно, уже потому, что очень скоро пришлось бы незатейливо умереть от голода. Справа поднимались отвесные стены, слева же змеилось нечто вроде естественной лестницы, невероятно крутой, но иного пути не было. Аламо расправила плечи, снова поморщившись от жжения в царапинах, и, превозмогая усталость и боль многочисленных ушибов, двинулась к подъему. Приблизившись, она сделала новое открытие. Лестница была не естественного происхождения, а грубо вырублена кем-то в толще гранита. Меж почти отвесных пролетов там и сям попадались неширокие площадки. Лестница, оказывается, вела и вниз, то есть Аламо оказалась не на нижнем ее уровне. Однако спуск грозил привести в окрестности Минас-Моргула, а эта перспектива вселяла ужас. Аламо прикусила губу и поежилась. Она всегда боялась высоты, и злоключения последнего времени нимало не уменьшили этого страха. Что ж, отказавшись от драконьих крыльев, нужно было справляться самой. Несколько раз сжав и разжав ноющие пальцы, Аламо ухватилась за самую высокую из досягаемых ступенек, и нащупала сапогом нижнюю. Подъем начался. … Время упразднило минуты и часы, и теперь отмерялось лишь узкими гранитными выступами. Саднила содранная на ладонях кожа. Болели суставы бедер и плеч от однообразного закидывания ног на высокие ступеньки и подтягивания на руках. Боль же в лодыжке притупилась. Дядя, как всегда, оказался прав. Аламо помнила, что нельзя останавливаться ни на миг. По опыту Пеленнора она знала, что усталость не чувствуется, пока машешь мечом. Стоит же его опустить – и руки нальются свинцом. Наверняка, здесь действовал тот же закон. Нужно было непременно добраться до следующей площадки, иначе, выбившись из сил, Аламо просто свалится вниз. Наконец, отчаянным усилием девушка протянула руку, и ладонь хлопнула о сырой камень неширокой бровки. Носок сапога оттолкнулся от последней ступени, и Аламо рухнула на твердый гранит, переводя дыхание. Несколько минут она была погружена в беспамятство, лишь воздух со свистом входил в легкие. Но горный холод не дал ей покоя, она поднялась и съежилась у стены, обхватив колени, пытаясь сохранить крохи тепла. Тут к промозглой сырости и ломоте во всем теле добавилась новая напасть. Аламо начал терзать голод. Побег, осада, бой и полет – все эти события, каждое из которых могло лишить аппетита и более крепкую натуру, совершенно отбили у нее всякую мысль о насущной потребности в пище. И природа напомнила о себе в самый неподходящий для этого момент. Аламо досадливо нахмурилась. Положение становилось все более скверным. Варианта было два – броситься вниз, чтоб меньше хлопот, или лезть вверх, пока еще остались силы. Рассуждать не приходилось, и Аламо, отбросив мысли об отдыхе, продолжила подъем. Короткая передышка пошла не впрок. Успевшие остыть мышцы ныли так, что хотелось вслух завыть. Непослушные пальцы все труднее разгибались, а с ногой стало вовсе худо. Если боль можно было вытерпеть, то сейчас лодыжка попросту онемела, и Аламо боялась, что в любой момент она может отказать. Потому пришлось каждый раз опираться на другую ногу, отчего та стала еще быстрее уставать. Шестьдесят три… Шестьдесят четыре… Шестьдесят пять… Выше виднелся еще один выступ, пошире прежнего. Нельзя отдыхать. Пропустить его, как одну из ступенек… Сапог оперся о края неширокой щели в камне, еще одно усилие… Гранит холоден и влажен… Семьдесят один… Узкое ребро следующей ступени ножом врезалось в ладонь, горячей полосой вспухла на грязной коже красноватая ссадина. Семьдесят три… Все ближе выступ. Забыть о нем, все время вверх, пусть даже зажмурившись. И вот она, последняя площадка перед перевалом. Аламо стиснула зубы, закинула руку на гранитную плоскость… и ладонь с плеском угодила в лужу… Вода… Это было невероятно, но во впадинах черного гранита стояли прозрачные лужицы, вероятно, положение выступа не давало испаряться росе. Ведь хоть какая-то, а ночь тут была, а значит, был и рассветный час, со своей зябкой сыростью. Гимли говорил, что воды Мордора губительны. Это же говорил и Боромир. Но ей ли было выбирать? Пусть будет, что будет. Аламо приникла к холодному камню, с неведомым прежде упоением поглощая скудные глотки слегка затхлой воды. В голове прояснилось, и Аламо, подталкиваемая саднящей болью в многочисленных царапинах, зачерпнула остатки влаги, и ополоснула лицо. Что-то холодное и гладкое скользнуло по щеке. Девушка машинально взглянула на руку… и обомлела… Сквозь полусмытую грязь и кровь, на безымянном пальце тускло поблескивало тонкое кольцо… То самое, что протягивал кому-то с рисунка Саруман… Забыв о подъеме, Аламо ошеломленно опустилась на камень. Как наяву перед ней возникла опушка леса у стен Изенгарда, тонкое лицо чародея. «Прими это за верную службу, я убедился в твоей преданности». Но как же? Как она могла не помнить этого эпизода все эти недели, словно некий покров надежно укутывал этот уголок ее памяти? И как же ни она, ни окружающие не замечали этого кольца? Ведь вот оно, поблескивает на пальце, удобно умостясь, словно покоится здесь долгие годы! Аламо протяжно застонала. Части мозаики снова, так безупречно четко, и так невыносимо поздно, встали на свои места. «Отмеченный Белой Дланью останется отмечен ею до конца своих дней». Она с маниакальным упорством боялась этой Длани, аляповато отмечающей камзолы, щиты и шлемы. А ведь все было куда проще. Потому Саруман и отпустил ее так бездумно в Хельм. Она несла на себе его знак, знак его господина, знак Мрака, который клеймил ее, как тавро, всегда выделяющее сбежавшую лошадь в любом табуне. Кольцо, тонкое, изящное и подлое, невидимое глазу, скрывающееся в мутных глубинах памяти. Потому Саурон и не обращал внимания на нее, глядящую в палантир. Что за дело ему до одной из армии лазутчиков, вольных и невольных? Она всегда была, как на ладони, ее мысли и чувства были открыты Черному Властелину. Гэндальф не знал о кольце. Но он подозревал, что Аламо отмечена неким знаком, и спешно удалил ее от Братства, заперев в стенах Минас-Тирита. А назгул, слепой в свете дня, почуял ее на поле брани, и дракон вынес ее из Пеленнора. Кто знает, какие сведения она несла в своем порабощенном разуме? Что должна была доложить здесь, в Мордоре, раз Кольценосец трудился доставить ее хозяину? Мордор… Конечно, попав в свою вотчину, темный артефакт сам обнаружил себя, более не нуждаясь в незримости. Вынырнув из омута суматошных мыслей, Аламо почувствовала, что ее трясет крупный озноб, а пальцы лихорадочно вертят кольцо. Вдруг обожгла резкая боль, и во рту стало солоно. Девушка брезгливо облизнула прикушенную в кровь губу и глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Плакать и браниться было поздно. Что делать с кольцом? Швырнуть вниз, чего настойчиво требуют все инстинкты разом? Кто знает, кому оно может попасться. И кто знает, как оно действует, не охватывая пальца очередной жертвы? Нет, бросать нельзя. Куда его деть она разберется. А сейчас попросту сунуть его поглубже в сапог. Ничего уже не поправить. Теперь только идти вперед. Аламо поднялась на ноги, привычно морщась от боли во всем теле. Ненавистное кольцо больше не оскверняло руки, и эта мысль придала девушке бодрости. Вверх… Осталось не так много… Семьдесят девять… Восемьдесят…