Джокер поневоле

Он медленно и плавно вынырнул из небытия, где было тепло и покойно. Бесконечная усталость свинцом вдавливала тело в жесткий тюфяк, слегка жгло грудь и ребра, а все еще отуманенный разум наполняло блаженное чувство безопасности. На лбу лежала чья-то прохладная ладонь, от которой и расходились эти удивительные потоки жизненной силы и умиротворения. -Вы слышите меня, полковник? – раздался негромкий глубокий голос. Фарамир с усилием разлепил губы: -Да. Ладонь исчезла, сильная рука приподняла полковника с ложа и поднесла к его рту кубок холодной воды. Живительная влага окончательно вернула гондорца в грешный мир, и глаза его, наконец, открылись. Он лежал в своих по-военному скупо обставленных покоях. Сероватый свет пасмурного утра наполнял комнату, привычно висели на стене напротив гондорский штандарт и два копья. Дома… Он был дома. Фарамир неловко повернул голову вправо, и увидел своего собеседника. У кровати сидел молодой воин с суровым, породистым лицом. Длинные светлые волосы отброшены за спину, открывая заостренные уши. Эльф. Видимо, это и был его невидимый целитель. Фарамир беспокойно подался вперед, морщась от острой боли в груди, и хрипло откашлялся: -Благородный рыцарь… Минас-Тирит… Эльф придержал его за плечи: -Не утруждайтесь, милорд, вам еще трудно говорить. Битва при Пеленноре окончилась победой Гондора и союзников. Вы получили четыре ранения и были в беспамятстве два дня. Фарамир облегченно откинулся на подушки. Победа. Гондор победил! Так не все ли равно, четыре раны или десять… Сердце сжалось от тяжкого чувства. У этой победы не могло быть малой цены. Скоро предстоит услышать имена тех, кого должно наградить, и тех, о чьих семьях надобно позаботиться. Горькая цена любой победы… Стоя перед войском, выкликать имена, слыша в ответ тишину… Эльф меж тем слегка нахмурился и встал. Похоже, он понял выражение лица Фарамира. -Полковник, потери велики, но никто не пал понапрасну. Сейчас время борьбы, а не скорби. Минас-Тирит нуждается в вас, а силы скоро к вам вернутся. Не поддавайтесь тяжким думам. Фарамир коротко прикрыл глаза. -Вы правы. Благодарю вас… — он запнулся. -Прошу простить мою неучтивость, — эльф поклонился, — Леголас из северного Лихолесья. Я должен вас покинуть, милорд, многие в крепости ждут вести о том, что вы очнулись. С вашего позволения. Высокий силуэт бесшумно исчез за дверью, а Фарамир, улегшись поудобней, задумался. Леголас… И вдруг лоб гондорца пересекла болезненная складка. Он вспомнил, от кого слышал это имя… … Минас-Тирит походил на подстреленного оленя. Он внушал скорбь, но не жалость. Бестрепетно высились белоснежные башни, дымно хмурили закопченное чело укрепления средних террас, и кольцо хаотичных руин, пепелищ, развалин охватывало непокоренный город. По широкой галерее разносился неровный топот. Хромающий звук поступи трепетал меж стройных колонн. Фарамир, смертельно бледный от боли, чеканил неверный шаг к узорным дверям тронного зала. Неважно, что ожидало его там. Надменный ли взгляд серых глаз, и сардоническая усмешка. Твердый ли взор строгого правителя. Любящие ли глаза отца. Выстояли белокаменные стены, не пали от вражьей злобы шпили и бастионы. И полковник спешил разделить радость победы со своим повелителем. Грудь, растерзанная орочьими стрелами, заходилась болью, каждый шаг туманил усталостью ум, но Фарамиру мраморная галерея казалась триумфальной дорогой. Еще несколько шагов, и… Боль накрыла ослепляющей волной в один миг, ноги подкосились, и полковник упал бы, если б не подхватившие его руки. Отрясая с глаз липкий туман, Фарамир увидел эльфа. К боли примешалось раздражение. -Сударь… Вы, часом, не следите ли за мной? Вы словно из-под земли появляетесь. -Именно так, — Леголас кивнул, нимало не смутившись, — слежу, и, как показывают события, не напрасно. Гондорец попытался выпрямиться, отстраняя бесцеремонного остроухого. -Что вам угодно, рыцарь? -Всего лишь, чтоб вы были живы, милорд, — эльф слегка поклонился, но короткая вспышка на самом дне карих глаз не соответствовала учтивым словам. Фарамир почувствовал нарастающий гнев. — Весьма любезно с вашей стороны так заботиться обо мне… сударь… но не угодно ль дать мне дорогу? Эльф же встал спиной к двери, словно перегораживая проход. -Милорд Фарамир, не спешите в тронный зал. Вас там, увы, не ждут… Многопудовый молот разочарования, ярости, унизительной боли, горькой обиды ударил в затылок воина. Его не ждут… Отец снова негодует, что постылый отпрыск не сложил головы на бранном поле, снова тоскует, оглаживая холеными пальцами расколотый рог. Его не ждут… — Убирайтесь к Балрогам, Леголас… — голос гондорца был глух и страшен, — не ваше дело, ждут ли меня в этом зале. Это мое право — переступить его порог… — Фарамир, — красивое лицо эльфа посуровело, — семейные узы гондорских правителей – не моя забота. Но услышьте же меня, хоть на миг… Остановитесь… Полковник зарычал и шагнул вперед. — Прочь с дороги, солдафон! – он замахнулся, метя лихолесцу в скулу, но тот неуловимо-легким движением уклонился, и тяжелая рука воина рассекла воздух. Тут же сильные пальцы эльфа сжали запястье. — Фарамир, ваш отец… — полковник попытался вырваться, и тут же задохнулся от боли в груди. Раны, похоже, открылись. Гнев клокотал в горле, застилая рассудок густой пеленой. — Мой отец? Вы не вправе судить его, ни ты, Дивный, ни твои соратники! Мой отец правитель, и был им долгие годы. Ни помыслом, ни словом, ни жестом не предал он знамен Минас-Тирита, и если и мог быть безжалостным к другим – неизмеримо предан он был Гондору. Кто вы такие, чтоб его осуждать? Пропусти меня, эльф, или, клянусь, я забуду, чем обязан целительной силе твоих рук! Леголас не шевельнулся, а гондорцу показалось, что в ясном взгляде лихолесца мелькнуло сочувствие. — Фарамир, я пропущу вас. Я лишь прошу сначала выслушать всего несколько слов. Но лишь дрогнули тяжелой яростью челюсти гондорца, и эльф устало отступил в сторону. Хромая, задыхаясь, Фарамир подошел к двери, толкнул, и вступил в необъятный тронный зал, величественный и пустой… Неподвижно и обыденно стояло кресло у подножия трона, наготове ощетинились на столе перья, темный мрамор пола и лестницы был натерт, словно к балу. Фарамир шагнул назад. На скатерти все так же лежал рог брата. Еще несколько дней назад он терзал сердце полковника той особой безжизненностью, которая всегда выделяет вещь усопшего среди окружающих ее живых, привычных вещей. А сейчас рог тихо лежал на безупречном бордовом бархате, невероятно уместный, беспощадно «подходящий» к этому пустому залу. Медленно Фарамир обернулся назад. Он знал, что сзади стоит этот настырный эльфийский воин, и в глазах его можно с легкостью прочесть все то, чего ослепленный своим гневом полковник не захотел слушать. Фарамир не обернулся. Он лишь прошептал: -Оставьте меня, рыцарь. – И через мгновение ощутил, что остался один. … Леголас меж тем медленно шел по галерее. В нем боролись мучительное сострадание к этому израненному воину, потерявшему за столь краткий срок всех близких, и неколебимая решимость выяснить у единственного выжившего участника событий судьбу Аламо. Эльф поморщился, то ли от двусмысленности своего положения, то ли от боли в задетом мечом боку. Фарамира разговорить будет непросто, разве только снова спровоцировать вот этакую вспышку ярости, когда люди имеют свойство болтать, не думая. Погруженный в эти размышления, эльф вошел в предоставленную ему комнату и застал там чумазого паренька-истопника. Тот хлопотливо растапливал камин. — Доброго дня, милорд, — подобострастно поздоровался истопник, и Леголас рассеянно кивнул в ответ. С минуту эльф молча стоял у окна, задумчиво наматывая на пальцы шнуры камзола. Мальчишка закончил укладывать дрова и вынул кресало, отодвигая в сторону ведерко с золой. «Что за собачья работа, — отвлеченно подумал лихолесец, — в этом замке десятки каминов.» И вдруг мысль эта отозвалась в мозгу тревожным звоном. Истопник… — Парень, скажи, ты во всем замке камины топишь? – голос эльфа звучал доброжелательно. Мальчик удивленно поднял голову: — Да, милорд, уже, поди, два года. — Тяжкое ремесло, наверное? Все ведь по-разному с каминами обращаются. — Это верно, — перепачканное лицо осветилось застенчивой улыбкой, — господа рыцари, бывает, и кости в камин бросают, иди отчищай жир! А леди, что в соседней комнате жила, та все рисовала, а что не нравилось – жгла. Ох и пеплу потом! Сердце Леголаса ударило в грудную клетку так, что отозвалась болью рана. Но тон его голоса не изменился: — Леди? Я не видел в замке ни одной дамы, а жаль, здесь было бы не так чопорно. Словоохотливый истопник снова улыбнулся. — Так дама давно уж уехала… Ох и много она, верно, путешествовала. Что ни рисунок – то другие земли, — вдруг истопник осекся, — эээ, вы, милорд, дурного не подумайте, я носа в господские дела не совал, так то ж вовсе в огонь швырнули, бывает, случайно и увидишь. А она мне бывало, и сама говорила, мол, унеси бумаги, Хольц, уж ступить некуда… Леголас криво усмехнулся. Нельзя было спугнуть вдохновение паренька. — И в мыслях не было, мастер Хольц. Да и что секретного в рисунках девиц… Истопник обиделся. — Рисунки-то, милорд, были хороши. А один аж самому их превосходительству господину наместнику понадобился… — Хольц резко замолчал и залился молочной бледностью. Мазки сажи проступили на лице, словно плеснули смолой на снег. -Милорд… — истопник, дрожа, поднялся с колен, — милорд… Леголас шагнул к парню, протянул руку. Хольц сжался, словно ожидая удара, но вдруг длинные пальцы опустили в его ладонь серебряную монету. Мальчик робко поднял голову, и встретился с пронизывающим взглядом карих глаз. — Послушай, Хольц, — Леголас говорил негромко, без угрозы, но с нажимом, — расскажи мне все, что ты знаешь об этой даме и ее судьбе. Я заплачу по-королевски. И не тревожь этим свою совесть. Я не обращу ничего из сказанного против тебя, или любого, кого ты упомянешь, даю тебе слово эльфийского воина. – Видя, что Хольц все так же дрожит, озираясь по сторонам, он добавил, — поверь, мне ни к чему злоумышлять против гондорского трона. Подумай сам, если б я задумывал дурное, не легче ль мне было оставить Фарамира умирать на погребальном костре? Паренек посмотрел в лицо эльфа и глубоко вздохнул. — Я верю вам, милорд. Я сам виноват, не удержав болтливого языка, и теперь… я должен вверить свою жизнь вашей чести. Помолчав немного, он начал: — Его превосходительство был очень… бдителен. И не доверял гостям. И однажды он велел мне обыскать комнату леди, пока она гуляла с господином Фарамиром. Велено было найти что-нибудь, чего не должно иметь благородным леди… то есть, связанное с темной ворожбой. А еще – всю одежду леди обшарить, нет ли припрятанных бумаг, а особливо списков. Я тогда перепугался. Что я, невежа, о ворожбе знаю? Да только ничего у дамы не было. Шпильки, сапожки, ленточки, все как у настоящей леди. А бумаги все навыворот под ногами валялись. Все леса, да замки. Только один мне рисунок бросился в глаза, не как все он был. Старик, глазищи в самую душу углями… Да колечко в руке, словно мне протягивает. Сразу я понял, чародей это, глаза-то чернилами рисованы, а взгляда не отвести, даже мороз по коже. Ну, я и подумал, это господину и нужно… Их превосходительство мне монету пожаловал. А леди в тот же вечер исчезла и все, не видал я ее больше… Хольц замолчал и повесил голову. — Сейчас-то я понял, может, и не уехала она вовсе. Леголас мягко сжал плечо паренька. — Спасибо, Хольц. Эта леди в большой беде. И быть может, твой рассказ поможет мне ее спасти. Истопник, все еще озираясь и озабоченно шмыгая носом, вышел за дверь, сжимая в руках горсть серебра. Леголас хмуро смотрел в потрескивающий камин. Его быстрый ум с легкостью сложил куски головоломки. Какие списки мог искать Денетор в вещах Аламо? Конечно, рецепт изготовления адской смеси, решившей исход Хельмовой битвы. Гэндальф сам упомянул, что рассказал подробности наместнику, желая оградить Аламо он ненужных домыслов. Списка он не нашел, но мальчик, невольно проявив проницательность, обнаружил в бумагах портрет Сарумана, кто еще мог быть этот колоритный старик? Бедняжка, конечно, с тоски рисовала пейзажи, а вот портрет этот трудно объяснить. Аламо даже не говорила ему, что умеет рисовать портреты. Особенно интересно, что за кольцо упомянул Хольц… Ладно, сейчас это несущественно, важно то, что Денетор счел портрет уликой, и отдал приказ об аресте… Нет, скорее портрет стал предлогом, а арест — орудием шантажа. Не выдержав заточения, Аламо должна была выдать рецепт нитро… как он там назывался, Леголас запомнил смутно. Эльф вскочил и заметался по комнате. Фарамир с маленькой кольчугой. Не для девицы ли могла она предназначаться?.. … Холод пронизывал до костей, но ночной ветер освежал пылающий лоб, и отступала изнуряющая головная боль. Фарамир, надвинув на лоб капюшон плаща, безмолвно смотрел вдаль с крепостной стены. Его душа была сродни руинам, лежащим далеко внизу. И полковник собирался с силами, чтоб разгрести эти завалы и что-нибудь выстроить на пепелищах. И вдруг чьи-то пальцы коснулись плеча. Фарамир обернулся – позади него снова стоял Леголас, но на сей раз лицо его не скрывалось за обычной маской невозмутимости. — Полковник, — голос эльфа был глух и отрывист, — заклинаю вас вашей честью воина и благородством нуменорской крови, скажите мне, куда исчезла леди Аламо. Гондорец молчал. Леголас недвижно стоял перед ним, ледяной ветер трепал темный плащ эльфа, глаза горели яростью и мольбой, рука в черной перчатке была стиснута в кулак. — Почему вам так важна эта дева, рыцарь? – Фарамир не смог сохранить безучастность. — Я люблю ее, полковник, — просто ответил лихолесец. Гондорец устало вздохнул. — Вы сражались за мой город, Леголас. Вы провели несчетные часы в лазарете, врачуя раны моих земляков. Вы излечили и мои увечья. Хоть я и не просил о помощи, я в долгу перед вами… Леголас нетерпеливо взмахнул рукой: — Не будем о долгах. Я сам решаю, на каких полях мне сражаться, а уж перед сталью и стрелами все равны, и мне нет дела, своих земляков исцелять или чужих. — Выслушав мой рассказ, вы возненавидите меня. — Фарамир, — эльф прямо взглянул в серые глаза гондорца, — однажды я возненавидел человека, лишь за то, что ему Аламо была так же дорога, как и мне. Этот человек умер у меня на руках. С того дня я не трачу времени на ненависть, когда оно нужно на борьбу. Ночной ветер лютовал меж бастионов Минас-Тирита, двое воинов стояли друг против друга у крепостных зубцов. Наконец, Фарамир еле заметно кивнул. — Здесь адски холодно, Леголас. Пойдемте к огню…