Джокер поневоле

Из ада не возвращаются. И уж точно, не из гибнущего ада. Но какое это имеет значение, когда знаешь, что и ад гибнет вместе с тобой. Ад был прекрасен. Словно раскрывшийся цветок, раскинула каменные лепестки вершина Ородруина, и ненасытный, неукротимый огонь извергался и извергался из нее фонтанами кровавого золота, взметывая под пламенеющий небесный свод густые облака дыма и пепла, рисующие в раскаленном воздухе фантастические арабески. Текучие реки огня заполонили мрачные просторы, скрыв своим безжалостным великолепием убожество бесплодной земли. И в эти ослепительные потоки с медленным величием рушился монументальный Барад Дур. От жара потрескивали волосы, невыносимо было раскрыть глаза, каждый вдох давался болью. Трое безумцев, ставших причиной этого хаоса, не помнили сами, как в слепом ужасе неслись вниз по дрожащему склону, как видели нагоняющие их лавовые потоки, как метались меж камней и обломков. Остался в памяти лишь один, последний прыжок на пределе возможностей усталых ног, когда, настигаемые смертью, они оказались на плоской верхушке того самого массивного столба, о который ударилась Аламо, скатившись вниз после первого толчка. Там, на тесном, покосившемся островке гранита, они сгрудились, словно утопающие на обломке доски. Гранит был горяч, и мимо неспешно текли лавовые реки. Отсюда бесполезно было пытаться спастись. Они сидели, прижавшись друг к другу, и молча черпая последние пригоршни отваги в этой близости. Впервые за столько дней Аламо совсем не было страшно. Они победили в этой войне, и друзья были рядом. О чем еще оставалось скорбеть? Она ничего не слышала, кроме гула вулкана и дыхания хоббитов. Те что-то шептали время от времени, но она не улавливала слов. Скоро сознание стало оставлять ее. В объятиях смятенного Сэма, она светло улыбнулась, как прежде. — Вы простите меня за пафос… Но я счастлива умереть здесь, с вами… Сэм лишь крепче прижал ее к себе, а сухие пальцы Фродо стиснули ладонь. — Мастер Фродо… — садовник поднял на Хранителя красные от жара глаза, — знаете, Аламо мне сказала кое-что, еще как из Ривенделла вышли. Она сказала, «не отчаивайтесь, Сэм, покуда знаете, где ваш дом». Надо продержаться, сколько только сдюжим. Ведь Шир-то где-то есть… — Спасибо тебе за все, Сэм… — невпопад ответил Фродо. И тише добавил, — спасибо… Вскоре сомкнулись аквамариновые глаза, и только Сэм еще балансировал на грани беспамятства. Мир кружился перед мутнеющим взором, химеры вставали в зыбком мареве зноя, и потому, увидев вдали крылатые силуэты, Сэм не удивился. Последним его воспоминанием был упругий столб горячего воздуха, ударивший прямо в грудь, и странное ощущение полета… *** Гэндальф молча стоял у резной балюстрады на веранде замка владыки Элронда. Снег падал густо и мягко, и белоснежные его пуховички нарушали безупречную гармонию линий ступеней и колонн. Сзади неслышно приблизился хозяин, сметая невесомые сугробы полами темного плаща. Вертикальная складка, след тревоги, лежала на необъятном лбу эльфинита. Снег, поблескивавший в длинных каштановых волосах, был странно похож на седину. — Эру милосерден, Митрандир, — коротко сказал Элронд, — еще немного, и Гваихир бы опоздал. Гэндальф нахмурился: — Ты всех осмотрел, владыка? — Фродо очень слаб, но он справится. Сэм скоро будет в сознании… — Аламо?.. Элронд потер лоб: — Она измождена до предела. Я сделаю все, что в моих силах. Сейчас с ней Леголас… Эльфинит умолк, ему нелегко было говорить… …Он сидел на полу у постели, сжимая ее руку в ладонях. Он не пытался разобраться в бушующем внутри океане. Счастье, любовь, страх и ярость смешались в единую, ослепляющую страсть. Он боялся отойти, боялся даже отвернуться, словно она снова могла исчезнуть. Леголас давно не умел плакать. Лишь обжигающими волнами поднялась из глубины боль, когда взгляд его впервые скользнул по ее истощенному, истерзанному телу. Спутанные, опаленные космы волос, утратившие цвет. Лицо с резко обозначившимися скулами, непривычно жесткой складкой разбитых губ и ссадинами на щеках. Грязный, истрепанный гондорский мундир с полуспоротым Белым Древом и грубо откромсанным воротником. Все тело было в ушибах и кровоподтеках, шея сзади разодрана, словно когтями, сломаны два ребра, и едва зажила вывихнутая лодыжка. Руки… Они особенно потрясли Леголаса. До крови обломанные ногти, ожоги и глубокие ссадины на ладонях, синяки от чьих-то стискивающих пальцев на прозрачных запястьях. Орлы, вняв просьбе Гэндальфа, с огромным трудом нашли их троих у самого вулкана. Гваихир был истинно благороден. Его племя, не щадя себя, разыскивало в пылающем Мордоре Фродо и его спутников, почти не надеясь, что они могли пережить извержение. Но это было под силу лишь крылатым исполинам, они вынесли из огненного хаоса полумертвых хоббитов, и так неожиданно оказавшуюся с ними Аламо. Затем орлы доставили в Ривенделл всех девятерых членов Братства, и владыка Элронд взял на себя заботу о спасенных из Мордора. Леголас не отходил от Аламо ни на шаг, лишь после перебранки с эльфинитом позволив перевязать свои собственные раны, полученные у Мораннона. Он чувствовал ее боль и слабость, и не отрывал пальцев от ее рук, всей сущностью своей стараясь поглотить ее страдания. Прошло два дня. Эльфийская медицина творила положенные ей чудеса. Раны Аламо были излечены, но сознание еще не вернулось к ней. Вынужденные долго и отчаянно бороться за жизнь люди часто переходят предел отпущенных природой сил, а потому длительное беспамятство было естественным, и Элронд спокойно препоручил идущую на поправку девушку неусыпной опеке Леголаса. … Она была мертва. Наконец-то. Нигде не чувствовалось ни тени боли, тонкая ткань льнула к телу, упоительная мягкость перины принимала бессильный вес тела, а в воздухе витал легчайший запах хвои. Наверняка, если сейчас протянуть руку, пальцы нащупают тяжкие шелковистые пряди… Вот… так и есть… Благословенна будь милосердная, все понимающая смерть… Леголас, затаив дыхание, смотрел, как дрогнули бескровные губы, как неподвижная кисть вдруг взметнулась, коснувшись его волос. Она медленно разомкнула ресницы, слегка затрепетавшие от яркого света, заливавшего комнату. И прямо на нее взглянули янтарные глаза. Те самые, тревожные, ищущие и полные любви. — Леголас… Эльф не вдруг узнал свое имя, словно заклинание, произнесенное хриплым шепотом. Быть может, нужно было что-то сказать. Но он не мог нащупать в памяти ни слова, лишь неудержимо рванулись к ней истосковавшиеся руки, и лихолесец сжал Аламо в неистовых объятиях, трепеща краем сознания, что ей, быть может, больно, но не в силах ее отпустить. Аламо… Что могла чувствовать она, прошедшая ад, почти умершая, почти воскресшая? Чудо это было, или новая издевка судьбы? Леголас был снова рядом. Эльф, чье имя было заговором от всех напастей. Который связал ее с Ардой крепче, чем память, что связывала ее с домом. Что могла чувствовать она? Не след любопытному перу низать это на нити строк. Бывают моменты, когда нужно скромно закрыть дверь чужой души, лишь втихомолку позавидовав безумию счастья и любви, которое дается в награду за силу и стойкость. … Хаос нагрянул внезапно, когда с грохотом распахнулась дверь, и в комнату ворвались Пиппин и Мерри. Не прошло и десяти минут, как комнату заполонили бывшие Хранители Кольца. К чему были сердитые увещевания Элронда? Ликование затопило светлые стены, и Аламо, стыдливо натягивая одеяло на ночную сорочку, плакала и заливалась смехом, упиваясь близостью друзей. Гэндальф невозмутимо стоял у двери, пряча лукавую улыбку в бороде. Арагорн коснулся поцелуем ее лба. Горделиво были развернуты широкие плечи короля, а взгляд лучился радостью. Мерри… Аламо не сразу узнала разгильдяя-хоббита в пареньке с перевязанным лбом и незнакомой сталью в изумрудных глазах. Пиппин, сентиментальный, как и прежде, обнимал ее одной рукой и утирал слезы плечом, вторая рука была в лубке. Грузно топтался рядом Гимли, хмурил с достоинством густые брови. — Ну что, остроухий, не зря суетился! – и без особых церемоний гном хватил Леголаса по плечу, вышибив из эльфа дух. И вдруг веселый гомон смолк. На пороге показались Фродо и Сэм, все еще поддерживающий неокрепшего хозяина под локоть. Садовник подошел к кровати, и, смущенно прикусив губу, горячо обнял Аламо. — Спасибо… — шепнул он ей, и отошел, дав дорогу Фродо. Хоббит шагнул вперед, и вдруг опустился на колени. — Аламо... Я не решаюсь и в глаза тебе смотреть… но… Аламо подалась к хоббиту, не дав ему договорить: — Фродо, умолкни. Не твоя вина, что Кольцо владело тобой. Ты не хотел мне зла, его хотело оно. Ты победил, Фродо. И я горда, что была рядом с тобой в тот миг… И еще. Спасибо, что спас мне жизнь… Хоббит провел пальцами по запястью Аламо, глядя на еле различимые следы синяков, прикрыл на миг глаза, словно сдерживая боль, и мягко улыбнулся. *** Победа. Она наполняла сердца и излечивала душевные скорби. Ривенделл праздновал падение сил Саурона, и приход нового дня, свободного от вечной угрозы, ставшей столь привычной для народов Средиземья. Уехал в Гондор Арагорн, остававшийся без правителя. Прочие Хранители пока гостили у эльфинита. Фродо, смущенно избегавший почестей, которые по праву воздавали ему за его заслуги, держался общества хоббитов, и подолгу мечтательно обсуждал с ними долгожданное возвращение домой. Аламо жила каждой минутой каждого дня, и если день завтрашний и существовал для нее, она об этом не упоминала. … На Ривенделл спустилась ночь, и мягкий свет стареющей луны высеребрил снег на уступах гор и прихотливых изломах крыши замка. Теплые золотистые блики из окон расцвечивали снежные ковры мерцающим орнаментом, пушистые хлопья кружились в воздухе, и жилище грозного владыки казалось в темноте восхитительно мирным и уютным. Аламо, кутаясь в подбитый мехом плащ, упоенно вслушивалась в рокот водопадов. Рука эльфа бережно охватывала ее талию, и девушка то и дело чувствовала теплые губы, невзначай касающиеся виска. Вон там, внизу, у ворот, вечность назад он впервые посадил ее на Эрода, чтобы начать этот долгий, немыслимый путь… — Леголас… — Ммм? – лихолесец прижался лбом к ее темени. — …Там у Димхольта, в ущелье Мертвых… Там было страшно? Эльф улыбнулся. Она правда думает, что он поверил? Интересно, о чем она действительно собиралась спросить? Аламо украдкой глянула на эльфа. Заметил? Ей очень хотелось рассказать ему об их случайной, несостоявшейся встрече при Пеленноре. Но она вдруг поняла, не нужно. Леголас же слегка развернул ее к себе и склонился к самому лицу: — Да, страшно, — пробормотал он, припадая к ее губам, — только никому не говори, гном будет издеваться, хотя сам был зеленый, что роханский стяг… И Аламо рассмеялась, выхватывая горячие поцелуи из суматохи пляшущих снежинок. Вдруг закружилась голова, и стало трудно стоять, словно нахлынула внезапная усталость. Конечно, ее злоключения еще напоминали о себе. Эльф, ощутив, как ее руки крепче сжались на его плечах, слегка сдвинул брови. — Пойдем в замок, снег усиливается. – Отговорка была пустая, но ссора на Карадрасе была памятна лихолесцу, и он старался не уязвлять Аламо излишне очевидной опекой. …Уже далеко за полночь Леголас неспешно потягивал вино, следя, как на занесенных снегом стеклах лунный свет чертит игольчатые узоры. Сон не шел, зато одолевали раздумья. Аламо с виду совсем оправилась от ран, благодаря искусству владыки Ривенделла. Но эльф знал толк в ранах, и недоумевал, отчего девушка по-прежнему так слаба. Откуда эти приступы усталости, почему лиловатые тени не исчезают из-под глаз, а кожа все так же бледна до прозрачности. Аламо, при всей хрупкости сложения, здоровьем отличалась крепким. Так что за недомогание не оставляет ее до сих пор? Леголас отставил кубок и вышел из комнаты на открытую галерею. Ночная стыть охладила разгоряченное лицо, и эльф задумчиво двинулся вдоль парапета, машинально чертя пальцами дорожку в его снежном покрове. Он привык доверять своей интуиции, а она тревожно шептала, что с Аламо что-то неладно. За неделю, прошедшую с памятных событий в Мордоре, все участники той последней битвы давно восстановили силы, и лишь Аламо словно подтачивал изнутри некий скрытый недуг. Леголас чувствовал, что идет в потемках. Что знают эльфы о немочах людей? Сам лихолесец хорошо исцелял раны, знал многое о проклятиях, но не имел понятия о человеческих хворях. Люди так уязвимы… Услужливая память подсовывала картины. Вот Аламо оживленно описывает ему что-то, и вдруг обрывается нить повествования, и девушка прижимает к груди болезненно-худую ладонь, словно ей не хватает воздуха, а на его обеспокоенные вопросы отвечает невпопад, словно борется с болью, не желая показать ее окружающим. А вот смотрит в пляшущие хороводы огненных языков в камине, и тянет к пламени руки беспомощным жестом, словно не натоплена комната вволю. А он касается ее пальцев, и они холодны, словно пальцы мраморной девы, украшающей фонтан в дворцовом саду… Леголас замер, погруженный в эти тревожные мысли, не замечая, как оседает снег на тонкие рукава рубашки. Вдруг он отчетливо ощутил чье-то присутствие, и обернулся. Владыка Элронд стоял позади него. Леголас выпрямился, отрясая паутину раздумий, и поклонился эльфиниту. Элронд бесшумно приблизился, и оперся о парапет рядом с лихолесцем. — Ты ко времени оказался здесь, принц, — владыка говорил тоном размеренным и учтивым, а Леголас слышал, что слова нелегко срываются с тонких губ эльфинита. – Мне надобно поговорить с тобой без свидетелей. — Я внимаю тебе, милорд. Немало тем могли занимать правителя Ривенделла, но лихолесец чувствовал, о ком пойдет речь, и в душе всколыхнулся необъяснимый страх. Меж тем, Элронд медлил. Тонкие его пальцы беспокойно разворошили снег на парапете, пробежали по контуру резьбы. Брови дрогнули, сходясь к переносью. — Леголас… — Элронд прямо взглянул на собеседника, — ты должен знать. Аламо…мне тяжки эти речи, но Аламо осталось совсем немного. Она не доживет до новой луны. Эльфинит прожил много тысяч лет, но есть слова, что не привыкнуть говорить. Не привыкнуть к разверзающейся бездне в чужих глазах, не привыкнуть к мучительной гримасе, искажающей чужие губы. Леголас секунду молчал, глядя на серебряный лунный серп. Быть может, вот так переходят на Темную сторону? Быть может, Эру перегибает подчас меру испытаний для душ детей своих? Лихолесец умел владеть собой. Наверное, умел… — Болезнь или проклятие? – голос его был ровен. Эльфинит устало провел ладонями по лицу. — Зло, Леголас. Зло, порожденное Мордором. Кольцо Изменника, что Аламо носила столько времени. Оно выпило ее жизненную силу, как паук выпивает жизненные соки бабочки. Оно отворило врата ее души, и позволило силе ее души утекать в никуда. С отверстой, обескровленной душой Аламо шла по пустыне Мордора, и Зло поглощало ее жизненную энергию, вторгалось в тело и дух вместе с отравленной мордорской водой, и гнилым воздухом. Так же действует моргульский клинок назгула, только быстро и жестоко. Он несет Зло в тело, где затем оно сможет найти путь к душе. Если же человек попал в самые когти мрака, Зло сделает свою работу тихо. Леголас… это тебя не утешит. Но ее конец будет легок и милосерден. Ее сущность почти мертва. Еще несколько дней Аламо сможет быть с нами, вознагради ее за страдания… Тишина воцарилась в ночи. Воздух утратил морозный аромат, и снег стал колким и обжигающим для онемевших пальцев лихолесца. Наконец, Леголас поднял на эльфинита темные омуты глаз, и в зрачках отразился холодный лунный отблеск. — Как ее можно спасти, владыка? – он говорил все так же ровно. Элронд отвел взгляд и резко запахнул плащ на груди. — Ее нельзя спасти, принц. Можно лишь облегчить ей последние дни. Леголас шагнул к владыке, и в голосе его зазвучал металл: — Зло родилось, когда мир был уже создан. А природа мира такова, что он не породит ничего, что он не в силах уничтожить. Все преодолимо, и Зло тоже. Дело лишь за ценой. Ты мудр, владыка, и цена тебе ведома, я знаю. Ты лишь не хочешь ее назвать. Назови, милорд… Два эльфа молча смотрели друг другу в глаза, лишь снег бесшумно ложился на плечи…