Мракъ

Tenebrae begets tenebrae

***

Часы на городской площади звонко пробили шесть раз. Лиза Ивина замерла и недоверчиво посмотрела на чёрный циферблат с позолоченными стрелками. К изумлению девушки, маленькая стрелка, в самом деле, указывала на цифру шесть. Лиза поправила выбившуюся из-под шляпки светлую прядь и ускорила шаг. От каменной дорожки бойким эхом отразился стук каблуков. В складках шёлкового платья заиграли золотые лучи предзакатного солнца, которые предвещали скорое наступление осенних сумерек. Ивина повернула направо и оказалась на центральной улице. По тротуару, вымощенному брусчаткой, неторопливо прогуливались красиво одетые господа. В тёплом воздухе витал лёгкий аромат духов и терпкий запах увядания. Ресторанные вывески зазывали гостей. В разные стороны спешили великолепные экипажи, запряжённые лошадьми самых разных пород и мастей. Фонарщики зажигали жёлтые фонари и тихонько насвистывали весёлые песни. Сотни голосов смешивались в громкий гул. Начиналось веселье. Но Лиза избегала его, она осторожно обошла шумную компанию молодых военных и села в первую попавшуюся коляску. Выпалив адрес и с тревогой осмотревшись по сторонам, девушка сложила руки на колени и устало откинула голову. Возница легонько ударил по белому крупу хлыстом. Лошадь вздрогнула, сделала несколько шагов и помчалась рысью по шумным вечерним улицам. Повозка уже приближалась к нужному дому, как вдруг произошёл странный случай: лошадь, которая так бодро скакала среди городских ям и канавок, неожиданно споткнулась. «Плохая примета, - угрюмо буркнул извозчик и остановил коляску, - приехали, барышня». Ивина открыла глаза. На улице стемнело, и в сером небе зажглись первые звёзды. Воздух наполнился прохладой. Лиза поспешно вложила в мозолистую руку несколько копеек, сошла на тротуар и скрылась за дверью высокого, отделанного лепниной дома. Несмотря на полумрак, она с лёгкостью поднялась по закрученной спиралью лестнице на второй этаж. Возле дубовой двери слабо мерцала масляная лампа. Ивина поднесла к полосе света связку ключей и, отыскав нужный, вставила его в замок. Несколько поворотов, и тяжёлая дверь медленно отперлась. Лиза вошла в квартиру, сняла шляпку и поспешила в гостиную, откуда доносились приглушённые голоса. - Я утверждал, утверждаю и буду утверждать, что любовь – это величайшее чувство, на котором стоит мир. Без любви нет искусства, нет красоты. А без красоты нет человека! – восклицал Илья Петрович, отец семьи Ивиных, возбуждённо размахивая руками и шагая по комнате. Его полные щёки покрывал румянец, а голубые глаза светились торжеством. - Красота бесполезна. Человечество слишком долго пытались накормить культурой и искусством, но оно осталось голодным и теперь требует хлеба, - серьёзно ответила старшая сестра Лизы - Мария. Несмотря на то, что ей недавно исполнился двадцать один год, она выглядела очень взрослой. Коротко стриженные каштановые волосы мягко обрамляли тонкое угрюмое лицо. Зелёные глаза смотрели вокруг сосредоточенно, но безучастно. - О, до чего доводит образование. Сегодня они не верят в красоту, а завтра отвергают добродетель. Сегодня они смеются над поэзией, а завтра сжигают родителей, как пережиток прошлого века, - Мария неприятно усмехнулась, - Что ж, смейтесь, смейтесь над стариком, но я никогда не поверю вашим бесчеловечным книгам, в которых говорится, что заводской станок в тысячу раз прекрасней цветущей розы. И я стою на этом до последнего, до крайней черты! – горячо вскрикнул Илья Петрович и покачал поднятым вверх пальцем. - Как вам будет угодно, - пожала плечами старшая дочь. В комнату зашла пышнотелая кухарка Агафья. Она поклонилась и мягко, нараспев протянула: «Ужин готов, извольте откушать-с». Все обернулись и только теперь заметили стоявшую в дверях Лизу. Она замерла около входа, потупив взгляд. Руки теребили мягкие пряди, которые падали на белый воротничок платья. - А ты чего же у входа застыла, к нам не вошла? Неужели напугалась? – заботливо спросил отец семейства, - Ох, ангельчик мой, а мы уже с Надеждой Алексеевной начали волноваться. Сейчас в городе неспокойно. Страшные вещи творятся. Вчера… - Илья Петрович, оставьте свои истории на потом, - резко прервала мужа Надежда Алексеевна. В её желто-зелёных глазах отразилось недовольство. Она взяла Лизоньку за руку и с изяществом покинула залу. Бархатное тёмно-алое платье зашуршало по ковру. Ивин растерянно развёл руками и побежал за ними. Мария брезгливо улыбнулась и, стараясь держаться подальше от отца, последовала в столовую. Столовая представляла из себя большую комнату, посреди которой располагался овальный стол, покрытый белоснежной скатертью и окруженный изящными стульями из орехового дерева. В центре рельефного потолка сверкала огромная хрустальная люстра. Коралловые стены украшали сочные натюрморты в резных рамках. Ароматы жареного со специями мяса и свежеиспеченного хлеба разжигали аппетит. Стол ломился от всевозможных угощений. Фрукты в вазочках из цветного стекла, фарфоровое блюдо с выложенными на нём золотисто-коричневыми кусками мяса, тонко нарезанными сырами и жирными колбасами, хрустальные графинчики, наполненные розовым вином, маленькие сладкие пирожки в плетеных корзинках – всё это зачаровывало и манило. Но для семьи Ивиных такой ужин являлся обыденным. Богато накрытый стол не вызывал удивления и восторгов: они не знали другой жизни и принимали привилегии как должное. Ивины сели к столу и принялись за трапезу. По фарфоровым тарелкам тихо звякнули серебряные ножи и вилки. Белоснежные накрахмаленные салфетки с еле слышным хрустом легли на колени. Вино тонкой струёй полилось из графинов в высокие фужеры. Чуть уловимый аромат винограда и мелодичный всплеск дополнили атмосферу покоя и расслабления. Илья Петрович сделал пару глотков и с довольной улыбкой откинулся на стуле. Его тучное тело разомлело, а мясистые щёки залила краска. Надежда Алексеевна вела себя более осмотрительно. Она не теряла обладания ни телом, ни разумом. Её осанка оставалась идеально прямой, а взгляд ясным. Лиза тихонько кушала сладкий пирожок, запивая его травяным чаем из фарфоровой чашки, и изредка смотрела на старшую сестру. Мария задумчиво вертела в руках фужер и хмурилась. Дребезжание дверного колокольчика огласило комнату. Очаровательное спокойствие мгновенно рассыпалось. По лицам пробежало напряжение. Илья Петрович вздрогнул и выпрямился. В туманных глазах появилась ясность. Он окинул взглядом устремлённые на него встревоженные лица и позвал Агафью. Надрывный звон умолк, но затем раздался с новой силой. «Чего изволите-с?» - выпалила вошедшая служанка. Илья Петрович неуверенно замолчал и покосился на жену, Надежда Алексеевна вскинула бровь. «Отоприте дверь и проводите гостя к нам» - приказала она. Агафья кивнула и неуклюже зашагала в коридор. Колокольчик звякнул в последний раз и затих. Все замерли в ожидании. Через пару мгновений в столовую вошла женщина. Она остановилась прямо перед Ильёй Петровичем и, откинув чёрный платок с вымокших под дождём волос, посмотрела на него неподвижным взглядом. Высокая, тощая, с нездоровым изжелта-серым лицом и воспалёнными глазами, она одним своим появлением, казалось, нарушала всеобщее счастье. - Добрый вечер, - произнёс Илья Петрович и с удивлением взглянул на гостью, измученный вид которой внушал немой укор, - Кто вы и зачем пришли? Бескровные губы скривила улыбка. Вытянутая голова с жидкими тёмно-каштановыми волосами склонилась набок, приоткрыв тонкую бледную шею. - Неужели не узнаешь? Илья Петрович поднялся с места и подошёл к незнакомке вплотную. Он долго рассматривал её с недоверием и опаской. Он, несмотря на все усилия, никак не мог вспомнить эту женщину. Ивин уже решил, что гостья – обычная сумасшедшая, и собирался указать ей на дверь, но вдруг в его голове вспыхнул далёкий образ. Эта гордая прямая осанка, прелестные тонкие запястья, чёрные глубокие глаза… Илья Петрович вздрогнул и закрыл рот руками. Да, это она! Но разве такое возможно? - Катя, сестра? Ты? – не веря самому себе, выкрикнул он. - Что, сильно переменилась? Глава семьи в порыве чувства схватил худощавую руку и с жаром поцеловал сухие, покрытые царапинами пальцы. - Катенька, Боже мой… - только и мог выговорить он сквозь подступавшие к горлу слёзы. Гостья неловко отстранилась и убрала руку за спину. - Я ненадолго пришла, - сухо заметила она и странно посмотрела на сверкавший фарфором и хрусталём стол. - Что же это? Да разве же так делается? Я ведь тебя десять лет не видел, ничего о жизни твоей после отъезда в Москву не знаю, а ты торопишься уйти. Присядь, поужинай с нами, а заодно поговорим, за всю разлуку наговоримся, - пролепетал Илья Петрович и указал на стул. Катерина оставалась неподвижной. - Если ты заметил, я очень больна, более того, умираю, а это немилосердно требовать от умирающего человека долгих рассказов. Я к тебе не от скуки или тоски по семье пришла, нет. Мне тебя попросить надо, потому что никого, кроме тебя не осталось. Ты один моя последняя надежда, ты один его спасти сможешь. Надежда Алексеевна изумленно переводила взгляд с одного говорившего на другого. Она хотела как можно скорее получить объяснения, но муж не замечал её недовольного выражения лица и постукивания пальцами по крышке стола. - Кого спасти, Катя? Того дворянина, с которым ты убежала из родительского дома? Если так, то я готов помочь, деньгами, силами - всем, что нужно… - Нет, мой муж Саша давно мёртв, - перебила сестра, - Эх, что же, если хочешь о жизни моей, то я расскажу, мне терять нечего. После того, как из родительского дома сбежала, мы уехали в Москву. У него там дом - красивый, большой. И конюшня. Сначала нам тяжело казалось, а потом попривыкли. Любовь многое прощает. На второй год мальчика родила. Хорошенький родился, здоровый. Саша, как только его увидел, сразу сказал: «Его великая судьба ждёт» - и назвал Глебом, любимцем Божьим, чтобы Господь его оберегал. После того мы семь лет жили в любви и согласии. Ни единой ссоры. Он всё говорил, что мы небесами друг другу положены. Глеба учил читать, писать, рассказывал ему историю России, объяснял арифметику - к поступлению в Академическую гимназию готовил. Только судьба нам в лицо посмеялась. Счастье, оно дорогое, за него большим страданием отплатить нужно. Зимой Саша решил отправиться по делам в соседнюю губернию, к одному помещику. Сын с ним просился, плакал, но он пообещал, что скоро вернётся и они больше не расстанутся. И верно, через две недели приехал. Сперва казалось, что всё в порядке, но затем я как-то ночью проснулась и услышала, что он кашляет. Днём сдерживал, скрывал, а тут обнаружилось. Я на следующий день предложила доктора пригласить. Он рассмеялся и сказал, что это глупости, само пройдёт. Но кашель с каждым днём всё сильнее, а затем и жар начался, и лихорадка. И он все успокаивал меня, пока в совершеннейшее бессилие не впал. Я тогда спохватилась, хотела из дома бежать, чтобы на помощь привести, а он посмотрел на меня внимательно-внимательно и тихо прошептал: «Поздно, Катенька, я уже брежу, а значит, смерть скоро. Я тебе несколько слов скажу. Глеб – одарённый мальчик, такие, как он, нашу страну возвеличат и прославят. У него судьба трудная, но выдающаяся. Его имя по всей России зазвучит». После того ещё много чего говорил, но всё бессвязно. Промучился день и умер. Я над ним много слёз пролила. Глеб догадался. Он хоть и ребёнком был, но вёл себя, точно взрослый. Когда Сашу хоронили, он глядел долго на холм земли, но уже не плакал, молчал. У него с тех пор в глазах что-то серьёзное, печальное появилось, да так во всю жизнь и осталось. Что дальше? После похорон приехали родственники мужа и выгнали нас. С собой позволили только одежду и книги забрать, денег дали, но мало совсем. Я сразу большую часть на учёбу Глеба отложила, как Саша мечтал. Долго я не решалась, но потом, как денег почти не осталось, пересилила себя и купила билет на поезд, в Москву. Приехала к родителям, покаялась перед ними, попросила пустить обратно, пусть не ради меня, но ради сына. Отец меня по щеке ударил и оскорбил. А мать во всём с ним согласилась, прокричала, что я на весь город семью опозорила. Я ушла и с тех пор никогда не возвращалась. Тёмные глаза ярко заблестели. Сухие губы сжались в прямую линию. - Как же это? Они ведь так любили тебя, так ждали… - Любили? Они меня, едва только ходить научившуюся, уже по балам таскали, как куклу показывали и учили смеяться на руках у важных тётушек. Когда говорить сносно стала и понимать, так сразу же причёски, корсеты, танцы, поклоны. В 16, когда у всех подруг женихи появились, они меня за старого чиновника посватали и искренне моей радости ждали, а когда я им сказала, что лучше в реку, чем под венец с таким, прокляли. Если бы не Саша, так и погибла бы. Разве то любовь? Но полно, я не о том говорить хочу. В столовой застыла тишина. Семья Ивиных знала историю о сестре Ильи Петровича, которая по безрассудству уехала за любимым, а затем умерла. Глава семьи в пышных фразах со склонным ему артистизмом расписывал, как она зачахла от тоски. Теперь же Катерина стояла перед ними, как призрак, и её страдание, такое неприемлемое в их обществе, пугало. И только Мария осмеливалась не отводить взгляда от обескровленного уставшего лица. - Я верю, что ты, брат, не откажешь мне в просьбе. Не о себе прошу, а о сыне, Глебе, ради него и пришла. Понимаешь, с раннего детства у него здоровье слабое, и я каждый день боюсь, что он заболеет и умрёт. Ему нельзя оставаться в нашей комнате. Там ночами очень страшно. Кровью пахнет, сыростью. А стены такие серые и холодные. Мне иногда кажется, что там с ума сойти можно. Если бы у нас только были деньги, я бы осталась без еды и лекарств, но сняла бы ему угол. Но у нас нет ничего. Я вышла замуж второй раз, чтобы из нищеты выбраться, да что толку. Кирилл, он рабочий, приносит домой копейки, дети голодные, Настенька и Ванюша, плачут, кушать просят. Я смотрю на них, сердце разрывается, а помочь ничем не могу. Раньше нам лучше жилось. Глеб в университете учился, работал. Да как! Такие успехи делал, что ему сам граф работать у себя предлагал, - Катерина гордо вздёрнула голову, - А потом эти мелочные подлецы, эти свиньи обвинили его, вы только представьте, в нарушении порядка, даже разбираться не пожелали и выгнали его, как самого бедного, потому что заступиться некому. Экая низость! А он как вышел, так и захворал от горя. Целый месяц в постели лежал, бредил. А как выздоровел, решил на работу вернуться, да только его не приняли. Отчаялся он, вроде и организм здоровый, а ходит, точно больной. По комнате мечется, куда себя деть не знает, есть отказывается, чтобы брату и сестре больше досталось. Вот какое это прекрасное сердце. И оно погибает, а вместе с ним и я гибну, потому что вся моя жизнь в нём одном. И только ты его спасти можешь. Ему вырваться из нашей комнаты нужно, поэтому я прошу, нет, умоляю тебя, пустить его к себе в дом как родного племянника. Он вас не стеснит, он молчалив, нелюдим, вы его и видеть не будете. А через месяц, два, я денег скоплю и он съедет. У меня уже небольшие капиталы есть. Пальто продала с воротником, любимое, девичье… - женщина осеклась, - Так что же, пустишь? - Что за разговор, Катя? Я и сам бы так предложил, если бы знал. Для меня это не в тягость, а в удовольствие с племянником познакомиться! – горячо произнёс Илья Петрович, не сводя с сестры сострадательного взгляда. Женщина кивнула и поправила чёрный платок с алыми цветами, который закрывал тощие, высоко поднятые плечи. - Спасибо тебе. Глеб завтра будет, в обед. А сейчас я пойду, плохо мне что-то, тошно… Ивин встрепенулся и остановил старшую сестру. - Катя, я подумал… В общем, прими от меня, купишь детям еды и себе лекарств, - он достал из кармана сюртука несколько кредитных билетов и протянул их сестре. Катерина дёрнулась, словно от пощёчины, и замерла. На впалых щеках выступили багряные пятна. Тёмные брови сдвинулись к переносице, а по лицу пробежала судорога. Она растерянно взяла деньги и дрожащими пальцами принялась пересчитывать. - Много, много… Я в последние десять лет таких не видела. Спасибо тебе, милый брат, что помог, что благодеяние сделал и безрассудной и пропащей сестре милостыню протянул, - с жаром воскликнула Катерина и резким движением поклонилась, - Не побоялся до прокаженной дотронуться, что за душа, что за благородство! - Ты совсем не так поняла, Катя, - робко произнёс Илья Петрович. Катерина громко засмеялась, казалось, у неё началась истерика. - Merсi, милостивый государь, что мне для вас сделать? На колени упасть? Упаду на колени и буду ноги ваши целовать, хотите? – она изобразила, точно хочет опуститься на ковер, но мужчина удержал её за плечи, - Не хотите? Ну и чёрт с вами. Только знайте, я ваших денег не возьму, потому что они мне не надобны. Да, я бедная, я нищая, это вы угадали, но в одном ошиблись. Думали, я вам благодарна буду, а я вас ненавижу. Я теперь всех ненавижу, вот как! Женщина со всей силы кинула кредитные билеты на пол, пнула их ногой и, закрыв лицо затёртым, заплатанным на локте рукавом, выбежала прочь. Илья Петрович бросился за сестрой. Он выскочил за двери квартиры и изо всех сил закричал: «Катя, вернись!», но никто не ответил. Лишь громкие шаги часто-часто застучали по ступеням. Затем смолкли и они. Мужчина махнул рукой и, не видя ничего от застилавших глаза слёз, вошёл в столовую, где его ждали изумленные домочадцы. - Не успел, убежала… - проговорил он и бессильно опустился на стул. Лизонька и Надежда Алексеевна принялись успокаивать главу семейства. Они убеждали, что подобное поведение следствие затяжной болезни, и Катерина, остыв, вернётся. Сначала Ивин не слушал их, но затем понемногу ободрился. Выражение лица стало спокойнее, а горячие струйки на щеках высохли. Он поднял голову и увидел Марию, которая насмешливо наблюдала за этой сценой. - Чему же ты смеешься? – с возмущением обратился Илья Петрович к старшей дочери. - Глупости человеческой, - развязно ответила она, - Вот Катерина. У неё дети голодают, а она о гордости заботится. Да и вы, папенька, тоже молодец, нечего сказать. Даже не удосужились узнать об этом Глебе. Не просто же так его из университета выгнали. А вдруг он преступник? Не подумали, папенька? Ивин покачал головой. - Ох, врёшь, Маша, тебя слушать, так никому доверять нельзя. - Да, в самом деле так, а вы не знали? – раскинувшись в кресле, протянула Мария. Лиза с лёгким укором взглянула на сестру и отца, а затем робко, но твёрдо произнесла: - Машенька, милая, зачем же ты так? Катерина, она несчастная, больная, у неё, может быть, одна гордость и осталась, ей посочувствовать надобно, а не смеяться. И вы, папенька, зачем спорите, если знаете, что всё равно к истине не придёте, а только разругаетесь? Бросьте всё это и помиритесь. - Ох, верно ты, Лиза, говоришь. Что же, Мария Ильинична, не пора ли остановить раздор? - Никакого раздора не было. Если вам оскорбительна правда, то извольте не спрашивать моего мнения, - строго заметила старшая дочь и отвернулась. После ужина, все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по комнатам. Но эта ночь была для Лизы Ивиной совсем не спокойной. Она лежала в мягкой постели и вспоминала события дня. Сначала нелепое опоздание, затем споткнувшаяся лошадь, а после больная сестра отца, которая не появлялась в их доме несколько десятков лет. Всё это походило на невероятное совпадение, таинственный знак Высших сил. Но что они хотят ей сказать?