Мракъ

      Утро выдалось сырым и холодным. Серебристо-белый туман растёкся по узким улицам и затопил их до самых краёв. Голые деревья, захлёбываясь, судорожно мотали чёрными крючковатыми ветвями. Воробьи жалобно чирикали и прятались под крышами домов. Грозная река, покрытая тоненьким слоем льда, отчаянно колотилась в предсмертных судорогах под пристальным вниманием двух человек. Их тёмные фигуры, укутанные туманом, можно было принять за срубленные деревья, если бы не оживлённые голоса. - Вы, полагаю, думаете, зачем я позвал вас сегодня, в такую скверную погоду и в такое отвратительное место. Признаться, не ожидал, что вы придёте, но вы не перестаёте меня удивлять. Признайтесь, что вы ожидали, будто я скажу вам нечто особенное, а?       В торопливом и насмешливом голосе с лёгкостью угадывался не кто иной, как Марк Андреевич Рудаков. Несмотря на то, что его лицо скрывала белая дымка, можно было наверняка сказать, что сейчас его живое и резкое лицо улыбалось. - Я ничего не ожидала. Я пришла с единственной целью – сообщить о состоянии Глеба Александровича, которое, к сожалению, с каждым днём становится всё хуже. Он уже около двух недель не встаёт с постели, отказывается от еды и мечется во сне. При этом у него нет ни жара, ни лихорадки, ни кашля. Он полностью здоров в физическом смысле.       С достоинством ответил второй голос, который, конечно же, принадлежал Марии. - Чёрт возьми, это скверно, - в тумане мелькнул оранжевый огонёк, запахло дешёвым табаком. – Глеб Александрович нужен нам, причём в ближайшее время. Если мы потянем ещё пару недель, то это может кончиться плачевно для всех нас. Я принимаю все меры, чтобы этого избежать, но, сами понимаете, как трудно удержать всё в руках одному человеку. Они все дураки, но дураки идейные. Эти куда хуже обычных. - Вы подозреваете, что кто-то из них может донести? – с холодной суровостью спросила Мария, до хруста сжав облачённые в перчатки пальцы. - Любой из них. Только Скобелев от глупости, а Синицын от ненависти. Он ничтожество, но ничтожество с претензией стать героем. Это, право слово, противно. Он вторгся в наши ряды самовольно, и мы держали его, пока он был нам полезен. Но он возомнил о себе невесть что, и, представьте себе, стал угрожать мне. Я мог бы пристрелить его тотчас же, но это ужасно скучно. Я приготовил что-то многим интереснее. - С Синицыным я вас понимаю. Но отчего вы так ненавидите Скобелева? Мне он показался именно тем, что нужно для дела. К тому же, он безгранично предан Глебу Александровичу и хотя бы ради него не пойдёт на предательство.       Рудаков придвинулся ближе и выдохнул густое облако дыма. - С чего вы взяли, что я ненавижу этого вечно несчастного мальчика? Право слово, это глупо. Я отношусь к нему, как того заслуживает материал, только и всего. По-своему, я даже люблю его. В иные моменты он очаровательно безумен, - Марк помолчал. – Вы понимаете, насколько я с вами откровенен? – он словно невзначай дотронулся до руки Ивиной, но Мария тотчас же отдёрнула её. - У вашей откровенности очень высокая цена, - её глаза ярко сверкнули, брови сдвинулись к переносице. - Я никогда не убивал женщин, - с усмешкой заметил Рудаков, - правда, таких женщин, как вы, мне встречать не доводилось. Вы ужасно надменны и резки, но к вам это идёт. Вы чем-то похожи на Беспалова и, признаюсь, я восхищён вашим упорством. - Почему вам так нужен Глеб Александрович? - Я догадывался, что вы спросите. Что же, я отвечу. Дело в том, что я его выбрал. - Выбрали? – в голосе Марии звучало удивление. - Именно так. Я заметил его гораздо раньше, чем был с ним знаком. Едва он появился в университете, как о нём заговорили все. Согласитесь, он умеет произвести впечатление. Все с восторгом шептали, что он ужасный гордец и что у него на душе несколько преступлений. Я стал наблюдать за ним. Он ни с кем не говорил и избегал общества, которое, как и следует полагать, от этого к нему ещё больше тянулось. Эта людская сволочь больше всего любит того, кто её презирает. Он был холоден и мрачен, но ужасно насмешлив. Порой на него находила судорожная весёлость, и тогда следовало опасаться попасться ему на глаза. Одним словом он мог унизить и растоптать любого. Однажды мне донесли, что он высказался обо мне в самых нелестных словах. После этого, сами понимаете, я был обязан его заполучить. Я отозвался о нём таким же манером, уверенный в том, что ему передадут. И, верите ли, в тот же день он подошёл ко мне и сказал, что я мерзавец. Это было начало нашей чудесной дружбы. Я узнал, где он живёт, и однажды зашёл к нему в комнату, когда его не было. Я коротко познакомился с его семьёй, представившись его товарищем, и узнал о нём довольно много. Я нашёл его слабое место и, конечно же, нанёс удар именно туда. Равнодушный ко всем, он начал меня ненавидеть. И это была победа. Однажды я намеренно высказался при нём о его семье в самом пренебрежительном тоне. Он узнал об этом и тем же вечером явился ко мне с целью вызывать меня на дуэль. В тот вечер мы сошлись и стали неразлучны, - Марк бросил сигарету и тряхнул головой. – Он ненавидит меня, но, будьте уверены, не может без меня обойтись. Я сделал всё для того, чтобы стать ему необходимым. Он обошёлся мне дорого, и я не могу от него отказаться. - Я что-то такое и думала, - заметила Мария, - но почему именно он? Я никак не могу понять, отчего вы все так с ним носитесь? – в её голосе звучало недоумение. - Он способен подчинять, не желая и не осознавая того. Вся его тайна в том, что ему всё равно. Он может поддаться злу и следом за этим совершить неслыханную добродетель. В нём всё сплетено: добро и зло, любовь и ненависть, свет и тьма, Рай и Ад. Но нет дела до того, что из этого он выбирает. И зло, и добро в нём одинаково прекрасны, в этом всё дело. Ведь нет ничего в мире сильнее красоты.       Туман рассеялся. Из-за облаков выглянуло солнце. Золотые лучи прорезали туман и осветили две фигуру, которые сидели рядом и смотрели на белоснежную гладь неба. - К сожалению, мне пора. Прошу вас сообщить, если состояние Глеба Александровича изменится. Передайте ему, что мы настойчиво просим его явиться, как можно скорее. В противном случае, мне придётся беспокоить его лично. - Я сегодня же передам ему всё, что вы сказали, - серьёзно ответила Ивина.       Рудаков протянул спутнице руку. Она слабо пожала её. - До свидания, Мария Ильинична, до приятнейшей встречи. - До скорого, - сдавленно бросила Мария и, развернувшись, зашагала прочь.       Во время всего пути до дома с её лица не сходила счастливая улыбка.       В то время, когда Мария встречалась с Марком, в доме Ивиных царило беспокойство. С Беспаловым снова случился припадок. Он проснулся среди ночи и громко закричал. Его нечеловеческий страшный крик перебудил весь дом. Илья Петрович хотел вызвать доктора, но Надежда Алексеевна решила разобраться со всем сама. Накинув халат, она отправилась в комнату племянника и застала того, сидевшим на постели. Он отвернулся к стене. Его тело дрожало, а пересохшие губы что-то шептали. Ивина осторожно дотронулась до его плеча. Глеб вздрогнул и повернулся к ней. Его бледное лицо перекосила судорога, мутные глаза смотрели прямо и неподвижно. Чёрные спутанные волосы закрывали мокрый лоб. Надежда Алексеевна пыталась говорить с ним, но племянник словно не слышал её. В конце концов, измождённый, он без сил опустился на кровать. Запёкшиеся губы приоткрылись, зрачки глаз закатились вовнутрь. Ивина потрогала лоб. Жара не было.       «Господи, помоги ему!» - шептала Лиза, сидя на коленях перед смотревшим на неё свысока образком. Хорошенькое личико раскраснелось, горячие слёзы сбегали по щекам и прятались в воротничке ночной рубашки. Дочитав молитву, Ивина устало облокотилась о кресло и подняла слезящиеся глаза к потолку. Её бедное сердце уже две недели страдало. И виной его мучений был, конечно же, Глеб Александрович. Когда с ним случился первый припадок, несчастная Лизонька не могла найти себе места, она в отчаянии металась по дому и не знала, чем помочь больному. В крайнем возбуждении она вбежала в комнату Беспалова и замерла. На постели родственника сидела Мария. Старшая сестра что-то шептала ему, наклонившись к самому лицу. Страшная догадка поразила Лизу, словно молния. Она покраснела, выскочила прочь и больше ни разу не заглядывала в его комнату. Целыми днями Ивина сидела у окна и с тоской смотрела на улицу, перелистывая страницы книги. Ей не хотелось ни читать, ни вышивать, ни выезжать в гости вместе с Надеждой Алексеевной. В маленькой голове возникали самые мрачные и безысходные мысли, а в сердце поднималась обида. Сам вид Марии раздражал и мучил её, и Лиза избегала встреч с некогда обожаемой сестрой. Неясное чувство тяготило сердце. Она никак не могла понять, как смогли сойтись Глеб и старшая сестра. У них не имелось ничего общего, более того, они не переносили друг друга и, кажется, ненавидели. Как же между ними могла завязаться дружба? «Или не просто дружба…» - шептало насмешливое подсознание. Младшая Ивина отмахивалась от этого голоса, не понимая, что он озвучивает то, во что она сама давно поверила. Если бы она призналась себе в этом, то сразу бы поняла, что тягостное ощущение, терзавшее её – ревность.       В этот день Лиза, как всегда, сидела в кресле. Она несколько похудела. Лицо вытянулось, а на лбу пролегла задумчивая складка. Но это несказанно шло к ней. Её хорошенькие черты становились более тонкими и изящными, а детское личико обретало серьёзность. Младшая Ивина взрослела, и её главным учителем стал ни кто иной, как Глеб Александрович, вошедший в её жизнь в пальто и пыльном картузе. Глеб Александрович, появившийся из мрака и изумивший её тем, насколько красив может быть мертвец. Перед глазами возникли пронзительные серые глаза, смотревшие, кажется, прямо в душу. Как давно она его не видела! Из груди вырвался вздох, голова упала на руку, золотые локоны рассыпались по плечам. Что если он умирает? Если ему сейчас, как никогда, нужна её рука, её дружеская поддержка, а она сидит и из подлого чувства не желает к нему прийти? Сердце Лизы больно кольнуло. «Идти ли?» - робко спросила она, обращаясь к невидимому собеседнику. Тот, по-видимому, ответил утвердительно, и Ивина, оправив складки белого платья, поднялась и засеменила в сторону комнаты Беспалова.       У самой двери она остановилась и закрыла глаза. Сердце глухо колотилось, в ушах стоял звон. «Может быть, лучше не видеть его? К тому же там может быть Мари» - прикусывая нижнюю губу, думала она, но все её сомнения развеялись, едва она услышала глухой стон Глеба. Распахнув дверь, Лиза влетела внутрь и замерла в середине комнаты. Её лицо выражало растерянность и досаду. Рядом с больным расположилась Мария. - Чего тебе? – бесцеремонно спросила старшая сестра, обмеривая вошедшую сердитым взглядом. - Я зашла узнать, как здоровье Глеба Александровича, от тебя мне ничего не нужно, - в голосе Лизоньки звучала обида. Мария услышала это и рассмеялась сухим коротким смехом. - Ну, раз так, то сама посмотри.       Лиза робко подошла к больному, и её глаза наполнились слезами. Перед ней лежал полуживой труп. Мертвенно бледный, он слабо открывал сухие губы и моргал пустыми глазами. - Что с ним? Чем он болен? – с ужасом прошептала она. - Веришь ли, он абсолютно здоров, - ответила Мария с улыбкой. – Доктор говорит, что это следствие сильного переживания и болезненного состояния нервов, только и всего. Он уже приходил в себя и даже пытался что-то высказать. Какую-то чушь об умирающих детях и новом мире. - Он, наверное, был у Катерины, - дрожащим голосом заметила Лиза. - Может быть. Что-то ещё? – старшая сестра показывала пренебрежение и, по-видимому, не желала продолжать этот разговор. - Нет-нет. Я пойду, - младшая Ивина почти вышла, как вдруг остановилась, - Хотя, Маша, можно ли я возьму у тебя чёрных лент? - Будешь траур по нему носить? – Мария указала на Беспалова и засмеялась, но, увидев побледневшую Лизу, замолчала. – Что ты так бледнеешь, я же шучу. Бери всё, что хочешь, только оставь меня в покое. - Спасибо, - выдавила Лиза и быстро направилась к комнате старшей сестры.       Она, в самом деле, решила облачиться в тёмное платье и украсить волосы чёрными лентами. Ей не хотелось радоваться в то время, пока он страдал. Она была готова отречься от радости и счастья и посвятить себя молитвам о спасении его души. В комнате Марии царил беспорядок. На постели лежали коричневые перчатки и тёмно-синий платок. Стол загромождали книги, листы бумаги и чернильница. С пожелтевшего пера капали густые синие капли. На миг Лизе захотелось прочесть, но она сдержала себя и заглянула в шкаф. Ленты лежали на верхней полке рядом со шкатулкой, где хранились украшения. Младшая Ивина осторожно уцепилась за край ленты и потянула его вниз. Шкатулка поехала следом и со звоном рухнула на пол. Кольца с камнями, всевозможные булавки и шпильки, подвески и серьги – всё рассыпалось по полу. «Что я наделала!» - всплеснула руками Лиза и, опустившись на колени, принялась судорожно собирать украшения сестры. Как назло, кольца закатились в самые тёмные и пыльные углы, и Ивина, смирившись, полезла под кровать, с целью вернуть беглецов на место. Но, к её изумлению, вместо украшений она нащупала бумагу. Лиза хотела бросить её, но решив, что этот листок мог находиться в шкатулке, извлекла его на свет. Она уже отложила его в сторону, как вдруг её глаза зацепились за заголовок, выведенный большими ровными буквами. Дрожащими пальцами Лиза взяла бумажку и поднесла её к глазам. Она бегло прочитала текст и замерла, не смея пошевелиться. Она в полной мере не понимала, что значит «революция», но помнила, как о том говорил Илья Петрович, как он читал газеты об очередных арестованных молодых людях, сочувственно качал головой и сожалел об их родителях. С тех пор слово «революция» для Лизы навсегда было связано с преступлением, тюрьмой и эшафотом. «Так значит Мария…». Листок выпал из трясущейся руки. Перед глазами всё поплыло, и мир Лизы заволокла темнота. Она упала в обморок.