Мракъ

      День выдался тёплым и солнечным. Высокий купол неба отливал бирюзой, в которой пенились белоснежные барашки облаков. Мокрую зелёно-коричневую траву покрывали капли вчерашнего дождя, от мостовых пахло свежестью. Лиза Ивина в лёгком светло-жёлтом пальто, шляпке, украшенной искусственными цветами, и белом платье медленно шла по аллее и искала кого-то глазами. Её маленькие руки поглаживали воротник пальто и поправляли непослушные завитки волос. На хорошеньком, слегка румяном личике блуждала беспокойная улыбка. «Господи, о чём же я буду с ним говорить?» - думала она про себя, вглядываясь в лица молодых людей, проходивших мимо, и силясь узнать того самого студента, о встрече с которым она так просила старшую сестру. Аллея уже закончилась, однако младшая Ивина так и не увидела никого, похожего на Романа Скобелева. «Он не пришёл. Конечно, о чём ему говорить с глупой барышней?» - вздохнула Лиза. Она уже хотела уходить, как вдруг заметила, что в отдалении, прислонившись к толстому стволу берёзы, стоял и смотрел на небо молодой человек. Она отчего-то сразу решила, что это он, и поспешила подойти ближе. Когда она оказалась совсем рядом, ей удалось его внимательно рассмотреть. Это был юноша среднего роста и телосложения, одетый в песочного цвета пальто и широкополую коричневую шляпу, из-под которой на лоб выбивались завитки золотых волос. Глаза, цвета весеннего чистого неба, очаровывали. Его лицо казалось приятным, но обычным. По сравнению с утончённой красотой Беспалова, черты молодого человека представлялись грубоватыми и простыми.       Лиза в очередной раз вспомнила о родственнике и тяжёло вздохнула. Дело в том, что, несмотря на выздоровление, он продолжал целые дни проводить в комнате и избегать любого общения. В редкие часы, когда он выходил, его поведение вызывало множество опасений. Надежда Алексеевна даже предположила, что у него серьёзное помешательство. Он то был судорожно весел, много говорил и спорил с Ильёй Петровичем, то впадал в глубокую задумчивость, становился вялым и безучастным ко всему. Он часто вздрагивал и куда-то смотрел долгим немигающим взглядом. Лиза несколько раз пыталась поговорить с Беспаловым, но тот избегал её общества. Она не могла понять, в чём причина такого отношения, и часто плакала, уткнувшись лицом в пуховую подушку. Её маленькое сердечко до того измучилось, что она не находила сил ни на что, кроме молитвы. Молитва стала для неё единственной отдушиной. Стоя на коленях перед иконами, она ощущала облегчение. Но даже тогда терзавший её образ возникал перед ней. Она протягивала к нему ладонь, закрывала глаза, и о бессилен наяву падала на земь. - Добрый день, - мягко произнесла она, слегка поклонилась и протянула руку.       Молодой человек окинул её изумлённым взглядом. Некоторое время он молчал, а затем неловко дотронулся до Лизиной ладони. - Добрый день, я уже давно вас жду, - Скобелев улыбнулся. – Скажите, а как вы меня узнали, верно, Глеб Александрович показал вам портрет, который я ему подарил?       Лиза никогда не слышала о портрете. Она стыдливо потупилась, её розовые щёчки залились румянцем, который несказанно к ней шёл. - Я сама вас угадала. Как только заметила, сразу поняла, что это вы. У вас есть что-то в лице. Что-то печальное. - Мне все о том говорят, верно, и в самом деле, - он снова посмотрел на бледное солнце, скрытое в ветвях дерева. – Знаете, а мне отчего-то казалось, что вы ни за что не придёте. - Отчего же? - Оттого, что я ничтожный и скверный человек. А вы... Вы не такая. Я ещё вас совсем не знаю, но у вас очень доброе лицо. Совсем как у моей маменьки. Подождите, я вам сейчас покажу.       Он расстегнул верхние пуговицы пальто дрожащими пальцами и осторожно, точно чего-то боясь, снял с шеи золотой медальон на тоненькой цепочке. Он прижал его к сердцу, а затем передал Ивиной с благоговейным трепетом. Лиза взяла медальон и, слегка поддев круглую крышечку, украшенную бирюзой и надписью Pour la memoir, увидела портрет. Из груди Ивиной вырвался возглас удивления. С медальона на неё смотрела молодая женщина, поразительно похожая на неё саму. Тонкое лицо, прелестные голубые глаза и белоснежные волосы. Она счастливо улыбалась, склонив голову набок и выставив вперёд правое плечико. - Боже мой, как же она прекрасна! – восторженно воскликнула Лизонька и, подняв голову, взглянула в лицо Романа. На нём по-прежнему оставалась улыбка, но его выражение очень переменилось. – С ней что-то случилось, да? - Я расскажу вам. - Скобелев аккуратно забрал своё сокровище назад, приложил его к губам и повесил на шею. В его лучистых глазах стояли горячие слёзы. Слабый голос слегка дрожал. – Я очень любил свою маменьку, и я помню всё, каждую минуту, каждое мгновение, когда она была рядом. О, сколько бы я отдал за то, чтобы снова увидеть её, прижаться к её руке и услышать её голос. Она была совершенством, ангелом. Каждое воскресенье мы с ней ходили в церковь. Маменька всегда надевала белое платье и платок с кистями. Мы стояли у икон, и она крестила меня своей рукой. Знаете, у неё была чудесная рука. Мягкая-мягкая и горячая. Я всегда её целовал. Когда мы выходили, она прижимала меня к себе и говорила: «Веруй, Ромочка, в Господа Бога, Спасителя нашего, он ради наших грехов на распятие пошёл, ради таких, как ты и я, ради всего человечества. Даже если сделаешь зло, попроси у него прощения, он тебя простит и в свои объятия примет, потому что он нас любит, милый мой, и ты его люби, и будет тебе самое огромное и светлое счастье». И улыбалась так кротко, так ласково, что у меня замирало сердце. Я обещал ей верить в Боженьку и целовал её в щёку. Одной зимой ударили сильные холода и маменька перестала брать меня с собой. Помню, как она однажды пришла с церкви, упала на постель, не раздеваясь, и начала горько-горько плакать. Я сел рядом, погладил её по волосам и спросил: «Маменька, отчего ты плачешь?». А она приласкала меня и говорит: «Помни, милый мой, свою маменьку». Я целый день не отходил от неё. Так и уснул рядом. А утром просыпаюсь, чувствую - холодно и вижу, никого рядом нет. Выбегаю из комнаты и несусь со всех ног к отцу. Он у меня был служащим. Такой красивый, с медалями. Все друзья мне завидовали, когда я рядом с ним по улице шёл, а я так и сиял от гордости. В то утро он сидел в кабинете. Увидел меня, отложил всё в сторону. Я к нему на колени прыгнул и сижу, смотрю. И вдруг как начну плакать и никак не могу успокоиться. Он даже опешил. «Где маменька? Куда она ушла?». А он посмеивается: «Эх ты, какой же из тебя военный вырастет, коли ты слёзы льёшь? Она в церковь пошла, скоро вернётся, хочешь, мы пока с тобой почитаем?». Я, обрадовавшись, согласился. Помню, он читал мне сказку. В обед я снова уснул. Проснулся уже под вечер. Кругом сумерки, никого нет рядом. Спрятался под одеяло и лежу, даже пошевелиться не смею. Не помню, сколько времени так пролежал, пока не услышал шаги в коридоре. Выхожу и вижу отца, только лицо у него странное, потерянное, точно ничего не видит. А за ним толпа людей, чьи-то крики, голоса. Я испугался и забился в угол. И тут смотрю, заносят маменьку. Она не движется, глаза закрыты, а лицо такое жуткое, страшное. Кладут её на кровать. Все суетятся, меня не замечают. Вдруг какая-то старуха палец вверх поднимает и говорит так противно, что до сих пор дрожь берет: «К Богу отошла, убили, убили!». После всё как в тумане. Одни уходят, новые идут. Кажется, целую вечность всё это длилось. Последнее, что помню, это как её целовал и плакал над ней, когда она в гробу лежала. Отец не хотел меня брать на похороны, но я так просил, что он разжалобился. Он вообще очень изменился. Как-то подхожу к нему, спрашиваю: «Что случилось с мамой? Отчего она умерла?». А он смотрит на меня так серьёзно и тихо говорит: «Её Бог к себе забрал, она там счастлива. Твоя маменька стала ангелом и теперь нас с тобой охраняет». А потом протягивает мне этот медальон и обнимает так крепко, как никогда. «Храни его, как зеницу ока, храни» - говорит, а у самого губы дрожат. Я взял, спрятал в карман и пошёл с нянькой на прогулку. Он мне помогал собираться, а потом долго-долго стоял в дверях и на меня смотрел, точно прощался. И правда, когда мы вернулись, в доме тихо, свет погашен. Зажгли лампу, заходим в его комнату, а он висит в петле. Я сначала засмеялся, не понял, а потом, как осознал, что случилось, уцепился за него и не хотел отпускать. Кажется, все глаза тогда выплакал. Так я стал сиротой. Одна тётка у меня осталась, она меня и забрала. У неё своих детей не было, и она решила меня воспитать и передать наследство. Я её всё спрашивал, что случилось с маменькой, но она молчала. Всё детство я того не знал, а когда вырос пригрозил, что из дома уйду, если не скажет, она и выдала. Оказывается, маменьку мою в ту ночь убили. У неё крестик золотой был, она его всегда на шее носила. И в тот день надела. А возле церкви стояли грабители. Они увидели крестик и захотели отобрать, да только так вцепились, что задушили. Их потом нашли и, кажется, куда-то сослали, но я того не помню. Да и не важно.       Скобелев говорил долго, с длинными паузами и порой теряя всякую связь. Его голос дрожал, срывался, он то дело замолкал и закрывал лицо руками. Проходившие мимо люди косились с насмешливым ужасом и перешёптывались. Но Лиза не слышала ничего, кроме тихого голоса нового знакомого. Она смотрела на Романа неотрывно, и её глаза наполнялись слезами, а сердце разрывалось от жалости. Ей казалось, что перед ней стоит тот самый ребёнок со светлой головкой и огромными глазами. Исполненная сострадания, она хотела хоть как-то облегчить муку несчастного. В одно мгновение, когда Скобелев замолчал, она едва не взяла его за руку, но всё же смогла удержаться от этого необдуманного шага. Он закончил, но Лиза всё ещё стояла не шевелясь и не смея дышать. По её раскрасневшемуся лицу катились горячие капли, на губах дрожала слабая улыбка, которой она думала утешить горе этого мученика. Роман только теперь заметил выражение лица слушательницы и, спохватившись, подошёл к ней ближе так, что они едва не касались друг друга. - Я вас расстроил, - в его голосе звучала грусть. - Нет-нет, всё хорошо, - Лиза пыталась собрать оставшееся самообладание. – Я рада, что вы рассказали. Вас, верно, это очень мучает? - Да, очень. Знаете, я до сих пор не могу понять, почему Бог решил забрать именно мою маменьку и чем она ему не угодила. Он ведь не только её забрал, он и папеньку убил, и меня искалечил. И за что же? За то, что она в него верила всем сердцем, за то, что о прощении грехов просила? – он заметил слёзы на лице Ивиной. – Но полно, полно. Вы плачете. - Я это так, от избытка чувства. Мне очень жаль вас, Роман Алексеевич. Вы ещё несчастнее, чем я полагала. Скажите, могу ли я вам чем-нибудь помочь? – она сочувственно заглянула ему в глаза и сжала руки перед грудью.       Голубая гладь неба зарябила серыми тучами. Берёза, раздираемая порывами ветра, закачала ветвями. Гуляющие пары раскрыли зонтики и, щебеча, поспешили скрыться в экипажах. Роман и Лиза оставались на месте, не замечая ничего вокруг. - Позвольте мне вас видеть, только и всего. Большего я не могу и просить. Потому что вы ангел. Вы чистая, светлая, а я не такой. Я не хочу вас ранить, Елизавета Ильинична. Ведь вам больно, ведь вы обо мне сожалеете и мучаетесь. И это только в первую встречу. Мне так жаль, но я ничего не могу поделать с собой. А терзать вас не желаю. Вы должны счастливой быть. Понимаете ли?       Лизонька перестал плакать. Её личико стало совсем серьёзным и задумчивым. Она поправила золотистые локоны, развевавшиеся на ветру, и улыбнулась со всей нерастраченной нежностью и любовью. Эта улыбка заставила Скобелева отступить и густо покраснеть. - Роман Алексеевич, вы меня не мучаете, напротив, душа слезами очищается. Я смотрю на вас и вижу, что вы вовсе не злы, вы только печальны и обижены, больше ничего. Вы ещё не мертвы, в вас свет есть, много света. Если бы не ваши идеи, вы бы прекрасным человеком стали, - ласково произнесла Ивина.       Лицо Романа изменилось. Едва он услышал об идее, как его глаза заблестели, а на щеках выступили пятна. Он заметно волновался, и оттого его голос звучал неровно. В иные минуты казалось, что он задыхается. - Вы очень неправы. Если бы не идея, то я давно бы руки на себя наложил, - Скобелев говорил убеждённо и страстно.       Лиза смутилась. Перед ней предстала другая грань личности нового знакомого, грань до сих пор неизвестная, о которой так много говорила Мария. - Понимаете, Елизавета Ильинична, я человек скверный. Я в жизни сделал много всего дурного. Такому как мне и жить бы не стоило. Но я живу, потому что знаю, что своей жизнью могу принести пользу будущему. - Что же дурного вы сделали? – спросила Ивина, склонив голову на бок и продолжая всматриваться в лицо собеседника. - Если я вам скажу, то вы меня возненавидите, - с горечью бросил Роман и опустил голову. Его шляпа едва не слетала от порывов усиливавшегося ветра. На пальто падали первые капли дождя. Вдалеке слышались раскаты грома. - Нет-нет, Роман Алексеевич, напротив, я вас пойму. Вы для меня самым верным, самым близким другом станете. Я вам буду свои тайны поверять, про жизнь рассказывать, про книги. Хотите?       Скобелев снова покраснел и убрал руки в карманы. - Не торопитесь, Елизавета Ильинична. Если после всего, что вы сейчас услышите, вы пожелаете знать такого человека, то я клянусь, что стану для вас преданным другом, - он говорил решительно. – Что же, начну. После смерти маменьки и папеньки мой характер испортился. Я стал боязлив, мнителен и замкнут. Я дичился веселья и забав, избегал игр и шалостей и от того в гимназии, куда отдала меня тётка, я чувствовал себя одиноким. Поначалу меня пытались втянуть в общий круг, но я держался так холодно, что вскоре обо мне позабыли. У меня не было ни одного друга, ни одного товарища. Я никому не мог высказать своего сердца и ужасно страдал. Я отчаянно желал войти в общество, но ничего для того не делал. Я сам обрекал себя на мучительное одиночество и винил всех вокруг. Я начал презирать их бесхитростное веселье и радость и считать чем-то низменным. Они казались мне глупыми и бездарными, не способными понять такого, как я. Я представлял себя изгнанником, отвергнутым людьми, и находил в этом удовольствие. Это ставило меня в особенное положение. Я чувствовал, что я гораздо лучше, умнее и рассудительнее моих сверстников, тративших время на забавы и игры. Во мне рано проснулось самолюбие и гордыня, и я делал всё, чтобы их выкормить и взрастить. Из одного презрения к окружающим, из одного желания показать, как мелки и ничтожны они по сравнению со мной, я взялся за науки. Я сидел за книгами целыми днями, я покупал атласы и словари, учил языки и алгебру, философию и географию. Я добился того, чтобы мой французский выговор был лучше, чем у кого бы то ни было, а моя игра на рояле точнее и совершеннее. Я заставлял тётку нанимать себе учителей и жадно осваивал всё, что мог. Но это принесло мне одно разочарование. Все вокруг смеялись надо мной, никто не любил меня. Даже учителя, как оказалось, считали меня выскочкой и франтом. Так я окончательно лишил себя возможности обрести друга. В душе моей родилась злоба, и я излил её на тётку. Любившая меня без памяти, она вскоре меня избаловала, и я, ещё ребёнок, взял над ней верх. Я принялся тиранить и мучить её. Я говорил ей такие грубости, которых даже сейчас не решаюсь повторить. Я упрекал и ругал её за все неудачи и оплошности, на что она лишь молчала и качала головой. Она никогда не сердилась и всегда прощала мне. Я не любил её и замечал лишь тогда. Когда мне было что-то нужно. Стоило лишь попросить, как она покупала для меня всё, чего бы я не пожелал. Я никогда не думал, чего ей это стоило, пока не узнал, что ради одних моих брильянтовых запонок, она истратила половину годового дохода. Но ни вещи, ни таланты, ни книги, ничего не приносило мне того, чего жаждало сердце. А именно любви. О да, презирая всех вокруг, делая всё для того, чтобы вызвать их зависть и ненависть, я ждал, что хоть один из этих мальчишек увидит за маской гордости и надменности раненое сердце. Я молился о том ночами, и мои глаза часто наполнялись слезами. Но время шло, а никто не замечал моих страданий. Тогда я озлобился. И в ненависти и раздражении думал: «Вы все полюбите меня, вы будете любить меня!». Я принялся тратить тёткины деньги направо и налево и надеялся на них купить себе друзей. Все вокруг благодарно принимали мои подарки, однако, когда я пытался излить перед ними душу и клялся в вечной дружбе, они, спрятав приобретённое, бежали прочь. Тогда от отчаяния я решил отдать деньги одному нищему старику. Но, только представьте, находясь на грани гибели, без еды и питья, он отказался и сказал: «Не приму я ваши деньги, потому вы их со злобой даёте, потому что заранее меня ненавидите, коли я их возьму». А затем посмотрел на меня, покачал головой и добавил: «Вижу, что вы мучаетесь. Жалко мне вас, бедный юноша, ваше положение, пожалуй и моего хуже. Идите к Богу и просите у него милости». Я так на него разозлился, что толкнул в грудь и бросился прочь. Такое раздражение меня взяло, что я пришёл домой, заперся в комнате и несколько часов туда-сюда метался, точно в жару. Тётка за меня боялась очень. «Нет, врёте, – думал я, - вот наживу капиталов, так вы все, все меня уважать и любить станете!». И на следующий день отправился в клуб, играть в карты. Сначала все надо мной смеялись, говорили, что я мальчик, но после того, как целую сотню на кон поставил, замолкли. Проигрался я в тот вечер крупно, кажется, целую тысячу потерял. Тётка как узнала побранила меня. Только я ещё больше разозлился и решил в отместку тётке ходить и играть каждый вечер. Она меня и молила, и отговаривала, но я ничего не слушал. В конце концов решила, что мне поможет образование, и отдала меня в университет. Поначалу, и правда, помогло. Я попытался подружиться со студентами, но, чувствуя, что я уж слишком нуждаюсь в их дружбе, они презирали меня и пользовались моими деньгами. А я всё давал и верил, что когда-нибудь один из них увидит мою изувеченную душу, подойдёт, улыбнётся тепло-тепло и полюбит меня. И я бы его полюбил, всё сердце бы для него отдал, ничего бы не пожалел. Но никто меня не понял, и я снова принялся за игру. И, если бы не один случай, так бы и погиб окончательно. - Что же это за случай? – с живым интересом спросила Лиза. - В один вечер мне было особенно тошно. Я смотрел в зеркало на то гадкое и омерзительное существо, в которое превратился, и корчился от отвращения и боли. Я впервые осознал, что пропал, и жизнь моя загублена. И тогда в моей душе родилось отчаяние. Я решил свести счёты с жизнью, но перед тем мне хотелось опуститься на самое дно и испытать высшую подлость. Я пришёл в клуб. Все отметили, что я находился в возбуждении. Я пил вино и смеялся. Я разбрасывал деньги без счёта, а затем поставил на кон тёткин особняк. До сих пор поражаюсь тому, как хватило у меня на то духу и подлости. Однако, само провидение вмешалось и спасло меня. Из толпы вышел человек, закутанный в чёрный плащ, и подошёл ко мне. Он представился моим братом и объяснил всем, что я вот уже несколько дней нездоров и помешан. Все понимающе переглянулись и позволили ему увести меня прочь. Он схватил меня за руку и выволок на воздух. Я чуть ни плакал от стыда. Мы отошли на несколько шагов, и только после этого он меня отпустил. На улице уже темно было, только фонари горели. Я хотел разглядеть своего спасителя и отблагодарить его. Я повернулся к нему. И, хотя его лица почти не было видно, но глаза, серые глаза, горевшие во мраке, так поразили меня, что я едва не бросился бежать. Верите ли, если бы сама смерть явилась передо мной, я бы испугался меньше. Дело в том, что я и раньше видел эти глаза, более того, они мерещились мне везде, где бы я ни пребывал: в особняке тётушки, в университете, на улице. И даже во снах они являлись мне, немые и мёртвые, и продолжали глядеть неподвижным взором. Я схватил его за руку, точно боясь, что он исчезнет и спросил: «Вы зачем здесь?». А он засмеялся так мрачно, так тяжело, что мне совсем не по себе стало, и говорит: «Вы меня, стало быть знаете?». Я тогда разглядел, что он очень бледный, точно больной. И рука у него холодная, сухая. «Я ваши глаза видел» - признаюсь, и жду, что же он ответит. «Этого не может быть, потому что мы прежде с вами никогда не встречались. Вы не в себе» - ответил и затем повёл меня в трактир. Мы пили кофе и много говорили. В тот вечер я узнал, что его зовут Глебом Александровичем. И с того самого вечера мы с ним навеки связаны.       Роман замолчал. Он пребывал в возбуждении и никак не мог успокоиться. Он дышал так тяжело и неровно, что Лизе показалось, точно он задыхается. - Я вас теперь поняла, совсем поняла, Роман Алексеевич, - со скорбью в голосе выговорила Ивина. – Понимаете ли вы, как запутались? Вы себя злым считаете, подлым. Вы себя вините и ждёте, чтобы вас простили. И до тех пор сами себя простить не можете и наказываете себя. Вы себя губите, а они тому и рады. Вы у края пропасти стоите, а они вас в спину толкают. Боже мой, вы и в идею верите и себя в жертву для того хотите принести, чтобы вам простили, чтобы всё зло, всю грязь искупить. Так ли, так ли? – её сердце разрывалось от муки и жалости. Руки мелко подрагивали, а лицо выражало такую боль, что Скобелев не мог на него и взглянуть. - Вы всё поняли, - с жаром воскликнул Роман, и его губы растянулись в нервной улыбке. – Скажите, после всего этого, вы меня не презираете? – серьёзно спросил он и испытующе посмотрел на Лизу. - Да разве же вас, такого, можно презирать? – с любовью в голосе ответила Ивина , и её хорошенькое лицо озарилось нежностью. Она искренне жалела бедного потерянного мальчика и более чем когда-либо желала облегчить его мучения.       Пошёл дождь. Ледяные капли сыпались на землю, отбивая причудливый ритм. В чёрном небе сверкнула жёлтая полоска молнии. - Я вам вовек не забуду, что вы меня после всего приняли. Я теперь с вами, как и с ним, до самого конца буду! – восторженно кричал Роман, подставляя счастливое лицо холодным струям. - Возьмите и помните обо мне, – Лиза протянула ему небольшую серебряную иконку, которую всегда носила с собой. - Но разве же можно? – он с неуверенностью посмотрел на подарок и опустил голову. - Почему же нет? Пусть вы и не веруете в Господа, но он вас всё равно любит и прощает, потому что все мы дети его. Если же не хотите того, то возьмите, как память обо мне и о том, что вы сегодня говорили. Когда вам станет грустно или тоскливо, когда не захочется жить, посмотрите на неё и подумайте о вашем друге.       Роман осторожно, точно боясь прикоснуться, взял иконку и бережно положил её в карман пальто. - Спасибо вам, - прошептал он. - Спасибо за то, что моё сердце поняли и не отвергли. Но теперь гроза, вам пора домой, - в его голосе прозвучала грусть. - Да, но мы с вами ещё встретимся, - улыбнулась Лиза.       Он проводил её до коляски, спрятав от дождя под своим зонтом. Оперевшись на его руку, Ивина забралась внутрь. Она вся промокла до нитки, но это ничуть её не расстраивало. Напротив, впервые за эти несколько дней она испытывала радость. Экипаж тронулся. - До свидания! – махнул рукой Скобелев, не переставая улыбаться.       Лиза обернулась к нему и сделала изящный знак рукой.       Когда коляска удалилась, Роман запустил руку в карман и, нащупав образок, облегчённо выдохнул. Небо злилось и метало в него молнии, но он не видел того. Он был счастлив.