Мракъ

      Теперь пришло время сказать пару слов о герое, чья жизнь и личность до сих пор были тщательно скрыты от читателя. И так, как в последствие данный человек сыграет весьма значимую роль, то нужно сказать о нём подробно, открывая такие тайные и далёкие подробности, которые кажутся забытыми, однако именно они могут объяснить и характер, и судьбу человека.       Его история началась далеко от города, в глухой деревне, где царили домостроевские и патриархальные порядки. Именно там, возле узкой и грязной реки стояла крепкая деревянная изба, где обитала семья Гавриловых. У старика Гаврилова и его жены было много детей, но все они умерли. Кто-то заболел, кто-то попал под телегу, а кто-то и вовсе утонул в реке. Осталась только одна дочь – Глашка. Высокая, полная девица семнадцати лет с широким выразительным лицом была настоящей гордостью родителей. Ни один крестьянский парень не обходил её стороной, и не раз у крыльца толпились сваты. Но Гавриловы всем отказывали. Старик уже давно сговорился выдать дочь за купца Быстрова, владельца крупного поташного завода в городе. Глаша покорно смирилась с отеческой волей. Но перед самой свадьбой произошёл ужасный скандал. В обед, когда старики ушли на поле, из дома Гавриловых раздался пронзительный визг и громкий, прерывающийся плач. Услышавшие его соседи тотчас же сбежались в дом, и какого же было их удивление, когда они застали Глашу с растрёпанными чёрными волосами в перепачканном кровью переднике. Она стояла возле кровати и давила кого-то подушкой. Перепуганные крестьяне подошли ближе и увидели, что на постели плакал крохотный ребёнок. Он уже посинел от недостатка воздуха и еле-еле шевелил крохотными ручками. Обезумевшую мать оттащили прочь и напоили водой. Ребёнка же взяла на руки и привела в чувства деревенская повитуха, которая, к счастью, следом за всеми прибежала на крик. Вскоре подоспели и сами Гавриловы. Они разогнали любопытных прочь и принялись ухаживать за дочерью, которая вопила, как безумная. «Я ненавижу его, ненавижу, Господи, почему я не околела при родах?» - верещала она, захлёбываясь слезами и визгом. Приехавший доктор выписал справку и установил, что роженица в связи с болезненными родами повредилась в рассудке. Однако ходили слухи, что справка – ложная, и на самом деле девицей двигало желание скрыть собственный позор. Свадьба, конечно же, была расстроена. Гавриловы потеряли уважение соседей: никто не здоровался с ними, не приходил в гости, а встретившись переходил на другую сторону улицы. Глаша, привыкшая ко всеобщему вниманию, ужасно страдала. Каждый день её ненависть к этому хиленькому ребёнку возрастала. Отец и мать безуспешно пытались уговорить её покормить мальчика, названного Марком и лишённого отчества, так как Глаша никак не хотела признаваться, кто же отец её ребёнка. В конце концов Гавриловы наняли кормилицу, благодаря которой маленький Марк выжил во второй раз. Когда ребёнку не было и двух лет, Глаша уехала в город. Родители пытались отговорить её, но на все их слова она ответила: «Я не хочу жить под одной крышей с этим, если я останусь, я убью его». Несчастные Гавриловы выдали дочери все деньги, накопленные ей в приданое и с тяжёлым сердцем отпустили её в город.       Мальчик рос очень нервным и слабеньким. Он почти беспрерывно плакал, и поэтому в три года его решили крестить. На крестины собралось почти всё село. Всем было любопытно посмотреть на ребёнка, ставшего невольной причиной катастрофы, разразившейся над семьёй Гавриловых. К тому же, прошёл слух, что в нём пребывает нечистый дух, оттого мать и не могла снести его вида. Суеверные крестьянки подхватили эту догадку и разнесли её далеко за пределы одного села. На крестинах Марк сильно плакал и задыхался, что только укрепило веру в гнусную клевету. И хотя Гавриловы пытались убедить всех, что мальчик сам по себе болезненный и приступ в церкви обычное дело, никто не желал их слушать. Напротив, старуху Гаврилову окрестили ведьмой и обвинили в том, что она сама свела дочь с нечистым. Но это были не все испытания, выпавшие на долю этого маленького и несчастного существа. Когда ему исполнилось пять лет, возле деревни вспыхнул пожар. Многие дома сгорели дотла вместе с жителями. Такова была судьба и дома, в котором жил мальчик. Самого его, перепуганного и потерявшего сознание от дыма, сумели вытащить через окно. Усилиями местного лекаря Марк снова был спасён от неминуемой смерти. Едва придя в себя, он принялся звать дедушку и бабушку, которые заменили ему родителями и были единственными людьми, дарившими ему любовь и заботу. Но Гавриловы не успели выбраться. Их почерневшие кости нашли у самого крыльца. Марк остался сиротой.       Поначалу его приютило семейство кормилицы, но, к сожалению, из-за бедности они не могли оставить мальчика надолго. Кормилица обратилась за помощью к своей сестре. Та отказалась принять лишнего едока в семью, но пообещала, что поговорит с остальными жителями села. Однако никто не хотел принять к себе Марка. Многие боялись затрат, другие же – слухов. Хотели даже разыскать Глашу, но никто не знал, где она может жить. В конце концов мальчика отдали в церковь, где он прожил несколько месяцев под надзором монахинь, окруживших его нежностью. Но ребёнок чуждался их. Он часто убегал в сад и сидел возле ограды, пиная ногой камушки. За таким занятием его и застал часто приходивший сюда мужчина в военной форме с печальным лицом и блестящими глазами. Он подарил Марку конфету и расспросил святого отца о том, что это за ребёнок. Узнав, что Марк – сирота, военный выразил горячее желание взять его к себе. Когда его спросили о цели такого поступка, он объяснил, что его молодая жена умерла при родах, а ребёнок родился мёртвым. Этот мальчик-сирота стал бы для него новой надеждой и смыслом жить. Он на коленях умолял отдать ему ребёнка, и святой отец смилостивился, решив, что этот грубоватый военный в потёртой шинели сможет воспитать из Марка хорошего человека. Андрей Андреевич Рудаков, именно так звали человека, усыновившего мальчика, в тот же день отвёз ребёнка к себе на квартиру в город и, договорившись со знакомым нотариусом, которому было показано письмо святого отца, оформил документ, по которому даровал Марку свою фамилию и вместе с ней дворянский титул. Так мальчик обрёл отца, который устроил всю его дальнейшую судьбу.       Поначалу отставному военному тяжело давалось воспитание ребёнка, о котором он ничего не знал и который существенно отставал от сверстников. Речь у него выходила несвязная и крикливая, читать он не умел, а из букв знал только несколько. Но не только необходимость учения страшила Андрея Андреевича. Марк оказался очень нервным, его поведение порой являлось таким странным, что пугало отца. По ночам мальчик почти не спал, вздрагивал от единого шороха и, обливаясь ледяным потом, прятался под одеялом. Пару раз Рудаков застал сына забившегося в угол, с бледным перепуганным лицом. В слабых руках он сжимал икону, глаза его горели безумием, а из горла выходил тихий неразличимый шёпот. «Что с тобой?» - спрашивал он ребёнка. Марк долго не отвечал, но в один день он всё же сумел выговорить то, что так мучило его. «Я боюсь, что меня убью» - серьёзно сказал он, оттирая слёзы с заплаканного лица. И как Рудаков ни успокаивал его, как ни клялся, что в комнате никого не может быть, мальчик не верил и продолжал бояться до помешательства. Отцу не оставалось ничего иного, чем всеми ночами охранять сына. Марк, в самом деле, стал лучше спать, однако он всё равно просыпался по несколько раз за ночь и хватался за горло, уверяя, что он видел женщину в чёрном, которая его душила. Андрей Андреевич обнимал его и обещал прогнать это страшное видение, но она каждую ночь возвращалась к Марку. Она стала его постоянным кошмаром. И ни иконы, ни крестик не помогали от неё спастись. Маленький Рудаков потребовал убрать всё это. Отец надеялся, что со временем ребёнок попросит вернуть образок назад, но Марк так и не попросил.       Рудаков усердно занимался с сыном. Он терпеливо учил с ним алфавит, давал читать старые военные книги и помогал писать пером и чернилами. Марк быстро выучился этой нехитрой науке. Он оказался довольно способным мальчиком и схватывал всё на лету. Вдохновлённый успехами сына, Андрей Андреевич попробовал отдать его в гимназию. Его долго не хотели брать, но Рудаков прибегнул к старым знакомствам, возникшим ещё во время службы в полку, и Марка приняли. Он быстро нагнал сверстников и даже оказался куда лучше в учении, чем умненькие мальчики из хороших семей. Поначалу его задирали и унижали потому, что у него не было матери и сам он, верно, низкого происхождения.Марк отвечал на все насмешки холодным молчанием. Но дома, придя к отцу, к которому он испытывал привязанность, он спрашивал его о своей матери. Он совсем не помнил её, хотя и пытался воскресить в памяти этот дорогой образ. Андрей Андреевич знал правду, но никогда не говорил её сыну. Вместо этого он выдумал историю, будто мать мальчика уехала на воды, лечиться, и скоро должна вернуться. Мальчик пожимал плечами. Если сперва он верил в эту сказку, то затем прекрасно понял, что отец лжёт, и перестал допытываться.       Сверстники, убедившись, что им не удастся задеть этого спокойного и угрюмого мальчика, прониклись к нему огромным уважением. Марк почувствовал это и взял с ними покровительственный тон. Он никогда не участвовал в общих забавах и играх, но всегда наблюдал за ними и, если возникали споры, именно ему доверяли их разрешить. Гимназисты не любили его, скорее испытывали нечто вроде страха. К учителям в доверие втереться оказалось ещё проще. Рудаков во всём помогал им, доносил на хулиганов и восхвалял их предмет, хотя бы на самом деле он его ненавидел. Итогом стали рекомендательные письма в университет.       Андрей Андреевич, узнав о том, был до того счастлив, что бросился обнять дорогого сына, на воспитание которого он потратил всю свою жизнь. Но Марк, улыбаясь, отстранился от отца и заявил, что жить вместе им совершенно невозможно и он просит снять ему комнату. Да и одежды не мешало бы прикупить. Всё же университет, люди приличные. Отец смутился. Он и без того потратил на Марка почти всё своё состояние и сам уже несколько лет носил один и тот же засаленный сюртук. Но, конечно же, он согласился. Отдав сыну последние деньги, он перекрестил его и пожелал ему устроить свою жизнь, обещая, что раз в месяц обязательно будет приносить ему нужную сумму. Молодой Рудаков согласился и, взяв в руки кредитные билеты, поспешил удалиться. Он снял себе довольно скромную квартиру, зато одежда, купленная им, отличалась изяществом. Много истратил Марк и на оружие. Никто точно не знал, сколько револьвером и пистолетов хранится в его ящиках. Отец поначалу приходил к нему часто, но сын выказывал такое неудовольствие от этих встреч, что Андрей Андреевич принялся приходить всё реже. В конце концов он просто аккуратно высылал конверт, перевязанный синей ленточкой, содержащий деньги и полное отеческой нежности письмо. Рудаков насмешливо пробегал по строчкам глазами и кидал бумагу в железную печку. Отец страдал от холодности любимого ребёнка, но ничего не мог поделать. Всё, что ему оставалось, это ходить по старым знакомым и рассказывать, какой замечательный у него сын.       Марк, в самом деле, добился многого. Он делал успехи не только в учении, но и на общественном поприще. Он удивительно чувствовал людей и играл на таких струнах их души, которые они и сами не осознавали. Кого-то он привлекал насмешливостью, кого-то жаждой справедливости, а кого-то отрицанием всего и вся. С каждым он казался разным и порой два человека, говорившие о нём, не могли поверить, что говорят об одном и том же. Укрепившись таким образом, Марк стал действовать решительнее. Он посещал все сборища студентов, выступал там с блестящими лекциями и участвовал в попойках. Его имя разлетелось по всему университету и, более того, по всему обществу. Он начал бывать в таких домах, о которых не мог и подумать. И везде его принимали с почтением и страхом. Казалось, в нём не осталось ничего живого. Вся его жизнь походила на выверенный план, спектакль, с расписанной чередой действий и ведущий к заранее придуманной развязке. Он не умел ни дружить, ни любить. Не умел он даже ненавидеть. Расчётливый, эгоистичный и бесчувственный, он никогда не мучился укорами совести и действовал, исходя из своей выгоды.       Однако, в его сердце оставалось одно чувство, которое не позволяло ему умереть окончательно. Иногда (это бывало очень редко) что-то далёкое воскресало в его душе, и он вновь ощущал себя маленьким мальчиком, забившимся в угол. Это была она. Она приходила к нему в чёрном платке и, вытянув длинные костлявые руки, впивалась в его горло. Рудаков, который не боялся ничего и никого, испуганно вздрагивал, обливался холодным потом и с воплем вскакивал с постели. Разорвав ворот рубашки, он ходил по комнате, проверяя, заперта ли дверь, закрыты ли окна. Затем, присев на кровать, он обхватывал голову руками и, стуча зубами, трясся от суеверного ужаса. В эти минуты он ощущал своё мучительное одиночество. Ему хотелось, чтобы, как в детстве, рядом с ним оказался кто-то, кто обнял бы его, закутал в одеяло и спас. Дрожащими руками он доставал из-под кровати бутылку дешёвого кислого вина и осушал её до дна, силясь забыться. После этого он засыпал. На следующее утро Рудаков просыпался в скверном настроении. Разбитый и раздраженный, он бичевал себя за вчерашнюю слабость и уверял, что руки – это всего лишь галлюцинация, вызванная помутнением рассудка. Рассмеявшись нервным смехом, он одевался, вскакивал и бежал к толпе, чтобы снова увлечься ролью и отречься от себя, такого слабого и больного.       Этой ночью Рудаков вернулся поздно. Пройдя по темному, узкому, заставленному громоздкими шкафами, коридору, он тихо прошмыгнул в свою комнату под самой крышей и, забыв ее запереть, сел на клеенчатый диван. Осторожно сняв дорогие немецкие ботинки, молодой человек осмотрел свои ноги, покрытые огромными мозолями. Он поморщился от сильной боли и, оттерев липкую алую кровь, сочившуюся из них, сырой тряпкой, не раздеваясь, лег. Сон тотчас же одолел утомленного и измученного Рудакова, несколько часов он лежал не шевелясь, точно мертвый. Но долго поспать ему не удалось. Ближе к утру в щели крохотного окна подул ледяной ноябрьский ветер, и в комнате стало ужасно холодно. Необходимо было затопить печку, но Марк, увлечённый делами, забыл купить дров. К тому же, почти все деньги, которые выслал отец, он спустил на тёмно-коричневую шляпу с широкими полями и порох. Он проснулся, быстро открыл глаза и поднялся. Закутавшись в колючий платок, лежавший возле изголовья, Рудаков зажёг свечу в надежде хоть немного обогреться. Но это не помогло. Всё тепло выходило в щели маленького окна. Марк сплюнул от досады и, усевшись за добротный грубо сколоченный стол, достал из его ящиков целый ворох бумаг, перо и чернильницу. Посмотрев на стены комнаты, выкрашенные в грязно-серый цвет, он с досадой покачал головой и склонился над прокламациями, коллекция которых составляла значительную часть его богатства. Каких здесь только не было! И русские, и заграничные, и даже его собственные, которые он сочинил, но ещё не пустил в печать. Несмотря на разные слова и языки, смысл не менялся. В каждой строке сочились ненависть и желание борьбы. В каждой строке сочились вдохновение и идея. Общая идея. Рудаков беспристрастно читал их и выписывал некоторые слова и фразы на чистый лист. Особенно удачные он даже повторял вслух, жадно смакуя. За этим занятием его и застал громкий стук в дверь.Марк нахмурился и стиснул зубы. Он никого не ждал. «Однако, это могут оказаться нужные люди» - подумал он и натянул на лицо вечно учтивое выражение, которое, казалось, жило к услугам каждого. Дверь приоткрылась и в комнату заглянула девушка в тёмно-зелёной шали, из-под которой выбивались завитки рыжеватых волос. - Простите, что в такой час, вы, должно быть, безумно заняты, и я Вас отрываю, но... Можно ли мне войти? – скромно, но твёрдо спросила она, вглядываясь в лицо Рудакова.       Убедившись, что это не те люди, которых он желал бы видеть, Марк принял совсем другой тон. - Вы уже вошли, к чему спрашивать? – со злой усмешкой произнёс он, раздосадованный появлением гостьи, которую он знал очень хорошо и, пожалуй, предпочёл бы не видеть ещё пару десятков лет.       Девушка вошла. При свете свечи и тусклого восходящего солнца стало видно её миловидное овальное лицо и очаровательная родинка на правой щеке. Жёлто-зелёные глаза сверкали бархатным блеском из-под густых и длинных ресниц. Красиво очерченные полноватые губы приоткрылись, обнажая ряд белоснежных зубов. Рыжеватые кольца волос спадали на плечи и грудь. Она шла мягкой походкой и осматривалась по сторонам. - У вас очень холодно и пыльно, - тихо произнесла она. - Что поделать, сами знаете, весь в делах, здесь практически и не бываю. Так что это большая удача, что вы меня застали. Впрочем, я не помню, чтобы мы договаривались о встрече, стало быть, вы преследуете некую личную цель. Поэтому, уважаемая Вера Николаевна, я весь во внимании, - с улыбкой сказал Марк, вальяжно раскинувшись на стуле.       Вера подошла к нему ближе и смело села рядом. - Я хочу сказать вам… - она долго молчала, словно собираясь с мыслью. – Я люблю вас, Рудаков, - она сказала это и с немыслимым страданием заглянула в его тёмно-карие глаза. - Это, право слово, смешно, - отодвинув прокламации и постучав пальцами по столу высказал Рудаков. Это признание, по всей видимости, ничуть его не задело и не смутило. – Не вы ли, любезная Вера Николаевна, всего пару дней тому назад имели честь доказывать мне, что любви не существует и что всё это не более, чем выдумка романистов?       Гостья гордо вздёрнула голову, её глаза заблестели, а щёки налились огнём. - Оставьте свои насмешки, Рудаков. Я пришла говорить с вами серьёзно и требую того же от вас. Вы, как никто, должны знать, что всем людям, а в особенности женщинам свойственно ошибаться. Я признаю свою ошибку и продолжаю утверждать, что я люблю вас и почитаю за высшее счастье быть подле вас и служить вам. - Да извольте, зачем же мне слуга? – Марк перекинул ногу на ногу. – И, кроме того, я не могу понять , почему именно мне вы решили сделать подобное предложение? - Почему? Да разве же на то нужна причина? Ах, Рудаков, ну скажите, для чего вы меня мучаете? Разве же вы без того не знаете, как я вам предана и сколько я принесла в жертву ради вас. Мне казалось, что вы меня тоже любите. Помните, тогда, когда вы обняли меня и ах… Неужели для вас это ничего не значило? – Вера заламывала руки и тщетно пыталась скрыть нараставшее волнение. - Как же, я вам безмерно благодарен за все, что вы мне так милосердно подарили. Но, кажется, я никогда не давал вам никаких обещаний и не клялся в любви, так что вы не можете почитать себя обманутой и, уж тем более, обвинять меня в чём-либо. – он бросил на собеседницу выразительный взгляд.       Вера покраснела и в порыве отчаяния бросилась на колени. Её дыхание прерывалось, губы горели жаром, а в глазах стояла влага. - К чёрту гордость, Рудаков. Понимаете ли вы, что вы совсем не то, что остальные? Вы – это гордость, независимость, вы – это мысль, это идея, это солнце. Да, не ухмыляйтесь, солнце. Вы живёте не для себя, а для всех сразу. Для общего счастья. И я перед вами никто, пустое место. Я раба ваша, Рудаков, только скажите, и я за вами на край света поползу, лишь бы руку вашу целовать! – она попыталась коснуться губами его руки, но Рудаков брезгливо отдёрнул пальцы. - Ну, полно, Вера Николаевна, не унижайте себя, иначе я потеряю то почтение, которое все эти годы питал к вам. Поднимитесь с колен и успокойтесь. Вы не в себе. Он встал со стула и помог Вере подняться. Она, не отводя взгляда, смотрела в его лицо и мелко тряслась всем телом. - Если я вам не нужна, Рудаков, если я вам не нравлюсь, то скажите прямо, и я уйду, навсегда уйду… - прошептала она обжигающим шёпотом.       «Какая же скверная комедия, это скучно, право слово» - подумал Марк и улыбнулся с сотни раз отрепетированной искренностью. - Вы прекрасная женщина, Вера Николаевна, и я восхищаюсь вами. Но, поймите, я не могу никого любить хотя бы в силу того, что это мешает делу, за которое мы с вами так радеем. - Пусть, пусть так! Забудьте всё то, что я вам сказала, и просто поцелуйте меня, как тогда… Она схватила его лицо дрожащими руками и замерла в ожидании, часто мигая томными, затянутыми поволокой глазами. Марк не испытывал никакого желания целовать эту девушку. Да, конечно, в своё время её поцелуи прельщали его, но всё рано или поздно надоедает. - Что же вы ждёте, не хотите? – едва прошептала Вера, захлёбываясь слезами.       Скрипя зубами от досады, Рудаков притянул её к себе, быстро поцеловал и отстранился. Заметив его бледное, раздосадованное лицо, Вера оттолкнула его и бросилась бежать. У самой двери она остановилось. Её лицо горело жаром, а глаза бешено блестели. - Вы поцеловали словно бы плюнули, о, лучше бы вы плюнули, Рудаков. Я должна бы была вас ненавидеть, но я всё равно вас люблю. И после этого люблю. Если бы я была вам нужна, как раньше, я бы почитала себя счастливой. Но вы переменились ко мне. И я знаю, кто тому причиной. - И кто же? – с иронией спросил Марк, давая волю своему раздражению. Ему хотелось схватить эту наглую девушку за шею и со всей силы ударить об стену. Она злила его своей навязчивостью, её излияния чувств не вызывали ничего, кроме смеха. И всё потому, что едва она полностью отдалась в его власть, она наскучила и надоела ему. - Мария Ивина! – вскрикнула Вера и с вызовом заглянула в лицо Рудакову.       Он рассмеялся долгим смехом. - Как же вы ослеплены ревностью. Право слово, вы совсем лишились способности думать. Если бы вы только спокойно поразмыслили об этом, вы бы поняли, насколько глупы ваши подозрения. Мария кузина Глеба Александровича, которого вы знаете, и она осведомляет меня о здоровье и состоянии родственника, только и всего. Конечно, иногда мы проводим беседы, и, признаться, мне нравится независимость суждения этой аристократки, но не более того.       Гостья слушала внимательно. Когда он кончил говорить, она улыбнулась, несмотря на то, что в её глазах всё ещё стояла влага. Она вновь подошла к Рудакову и, взяв его холодную сухую руку прошептала: - Я ошиблась, Рудаков, будьте же снисходительны ко мне, я вздорная, я глупая девушка, поэтому простите меня. Я уйду, я сейчас же уйду, потому что не хочу, чтобы вы видели, как я буду плакать, а я буду плакать, потому что ошибаться – это больно.       Марк снисходительно пожал её руку и сочувственно покачал головой. - Ничего, я прощаю вам, Вера Николаевна, и по-прежнему остаюсь вашим верным товарищем.       Его жалость оскорбила Веру гораздо больнее, чем его пренебрежение. - Прощайте, Рудаков! – воскликнула она и, не поправляя платка, выскочила прочь. - Прощайте, - сухо ответил Марк и махнул рукой. Убедившись, что девушка не вернётся , он облегчённо выдохнул. «В следующий раз нужно будет запирать двери» - подумал он и усмехнулся.       Собрание кружка должно было состояться в четыре часа полудня. К этому времени Рудаков привёл себя в порядок, надел свой любимый чёрный костюм с жилетом, развалился на диване и закурил. В комнате царил сильный беспорядок. О углам висела паутина, на полах расплывались лужицы грязи. Столешница, закапанная воском, ломилась от тяжёлых книг и вырванных страниц, пару стульев стояли рядом. Оббивка на их сидениях окончательно истерлась. Одежда хранилась в узком шкафу, открывающимся с пронзительным скрипом. Марк осмотрел обстановку. Она ничуть его не смущала, напротив, даже нравилась. К тому же, он почти не бывал в квартире. Целыми днями он ходил по сборищам, библиотекам, в университет, вечерами же состоялось или сборище кружка, или Рудаков устраивал личные дела и оставался ночевать у товарищей, которые не могли ему отказать хотя бы из страха. Марк взглянул на часы. Время уже наступило, но никто не появился. Предводитель уже хотел обругать всех своих сообщников за опоздание и несерьёзное отношение к делу, как в дверь постучали. «Войдите» - крикнул Рудаков и, перестав курить, принял небрежную позу. Человек за дверью несколько замешкался, но затем как-то резко влетел в комнату. Им оказался Роман Скобелев. В шерстяном пальто и фуражке, он кивнул Марку головой и выпрямился, ожидая приглашения присесть. - Как же я рад, что вы пришли сегодня, Скобелев, - Рудаков широко улыбнулся и сверкнул тёмными глазами. – Что же вы стоите? Садитесь. Нам с вами нужно иметь один чрезвычайно важный разговор.       Роман осторожно присел на край стула, снял фуражку и оглянулся по сторонам. - Из наших никого нет? – недоверчиво спросил он. - Как видите. Эти подлецы никогда не могут прийти вовремя. Впрочем, тем лучше. Я давно хотел спросить вас, Скобелев, вы всё так же думаете о гибели во имя революции? - Да, я думаю, знаете, я так и чувствовал, что вы сегодня меня об этом спросите и непременно в таком тоне, стало быть, скоро? – на красивом лице появилась слабая улыбка. - Я дам вам пять дней. Не беспокойтесь, умирать совсем необязательно. Более того, я устрою всё так, чтобы вы избежали опасности и остались с нами. Всё, что от вас потребуется, действовать строго в соответствии с моим планом и, конечно, спокойствие. Если вы дадите волю чувствам, то вы пропали. Ну что, согласны вы на такие условия, а? – с мрачной серьёзностью сказал Марк, вглядываясь в гостя, который, казалось, пребывал в смущении и неуверенности. – Что же вы молчите, Скобелев? Испугались?       Роман резко поднял голову. - Я ничего не боюсь. Вы полагали, что я сразу соглашусь. Вы же меня «глупым мальчишкой» считаете. «Прост и наивен, но для дела сгодится» - так вы однажды выразились. Но, знайте же, что хотя я и мальчишка, но у меня есть своя идея, и только ради неё я пойду на смерть. Если вы думаете, что сможете использовать меня в своих целях, то вы ошиблись во мне. Я никогда и ни за что не трону человека, если только он не будет мешать общему делу, - щёки Скобелева залились румянцем, глаза блестели. –Я знаю, что у вас много врагов и что вы убираете их, используя других людей, но я никогда не пойду на подобное. Я люблю людей. Не смейтесь, Рудаков, не смейте смеяться теперь! Вы не понимаете меня и никогда не понимали, для вас я – материал и только. А я человек, живой человек, чувствующий. Не то, что вы. У вас разум заместо сердца. Вы никого не любите, никого не презираете, вам все равнодушны. Вы не способны ни на единый подвиг, вся ваша участь – это подлость, да и то чужими руками. Я презираю вас, - задыхаясь окончил гость. Рудаков продолжал улыбаться, но его улыбка казалась страшной. Тёмные глаза горели сухим блеском, тонкие губы были пожаты. Он склонил голову набок и сжал руки в кулаки. - Браво, Скобелев! Сколько жара, сколько пыла. Этот бы пыл да на дело, и вышло бы то, что нужно. Вы, кажется, давно ждали момента, чтобы упрекнуть меня и отомстить за мои давние слова, смысл которых вы извратили и не поняли. Но я не сержусь на вас и прощаю вам. Нам ведь не стоит ссориться, не так ли? – он протянул смущённому Роману руку, тот слабо её пожал.       В эту минуту в комнату зашла Мария. Она отряхнула с зонта капли дождя, повесила его на гвоздь и, не дожидаясь приглашения, уселась рядом с Рудаковым. Она вела себя в комнате, как хозяйка, что тотчас же заметили все. - Я ничего не пропустила? – спросила она, повернувшись к предводителю, поправляя влажные от дождя волосы. - Конечно, нет. Мы не могли начать без вас. Однако, где Глеб Александрович, я надеюсь, вы передали ему мою записку? – Рудаков снова стал спокоен и учтив. - Он сейчас придёт, - ответила Ивина и указала рукой на дверь.       Все замерли в ожидании, словно бы от прихода Беспалова зависел исход всего дела. Когда в дверях наконец-то появилась худая фигура в сером пальто, все взгляды тотчас устремились к нему. Никто не решался нарушить благоговейную тишину. Не поздоровавшись ни с кем, Глеб прошёл в комнату, опустился на стул и закрыл глаза. Его лицо отдавало мертвенной бледностью, глаза поблёскивали нездоровым мутным блеском. - Глеб Александрович, мы так давно вас ждали, и вот наконец вы почтили нас своим присутствием. Мне ужасно жаль, что пришлось нарушить ваш покой, вы, кажется, всё ещё несколько больны, однако наше дело не требует отлагательств и не может быть решено без вас, - затараторил Марк. – Ну, что же, все в сборе, а значит пора приступить к обсуждению дела. - Постойте, но где же Синицын? – спросила Мария, оглядываясь по сторонам. - Конечно, можно было бы его позвать, но мне кажется, вести при нём разговор о его же судьбе было бы как-то неприлично, не так ли, господа?       Скобелев поморщился и отвернулся к окну, по которому тихо стучали капли осеннего дождя. - Ближе к делу, - сухо заметил Беспалов, складывая руки на груди. - Как скажете, Глеб Александрович, - удостоил его ответом Рудаков. – Совсем недавно посредством одного небезызвестного вам чиновника Реутова, который постоянно про атеизм рассуждал и, помнится, даже выдумал какую-то теорию о том, что когда человек от всякой веры отречётся, он своё истинное величие обретёт, в прочем, не о том. Этот самый Реутов уже несколько недель являлся моим шпионом, в нашем деле вещь необходимая, и донёс о Синицыне множество интересных сведений. Во-первых, наш многоуважаемый Виталий Витальевич имеет связи в военных кругах и жандармерии, что само по себе наталкивает на определённые мысли, во-вторых, Синицын, которого мы считали нашим преданным другом, не только уничтожает прокламации, но и в открытую говорит о том, что считает революционеров – заразой общества, которую нужно устранять. Стоит упомянуть и то, что в беседе со своим товарищем жандармом Проскуриным, он упомянул о том, что знаком с людьми, которые готовят беспорядки и намекал на то, что их необходимо арестовать. Ну что, господа, каково? - Но как вы сумели узнать разговор в такой точности? – недоверчиво спросила Мария, слушавшая всю речь предводителя с хмурым выражением. - Это весьма просто, Мария Ильинична. По странной случайности из квартиры, находящейся рядом с квартирой Синицына выехала молодая семья. И вот совпадение, наш Реутов по чистой случайности приобрёл именно её. Стены оказались на редкость тонкими, и несчастному чиновнику пришлось выслушать много разговоров. Но, что же, надеюсь, он не почитает себя обиженным, к тому же, за квартиру он не заплатил ни гроша.       Предприимчивость Марка изумляла и восхищала Ивину. Несмотря на то, что она считала его негодяем, она, пожалуй, признавала в самой себе, что этот негодяй на редкость хитер и находчив. - Ну что же, Скобелев, устранить Синицына, грозящегося донести и тем самым уничтожить на корню всё дело, ради которого всем мы так многим пожертвовали, по вашей идее можно считать справедливым? – с усмешкой произнёс Рудаков.       Скобелев обернулся. Его лицо побледнело, уголки губ опустились, а брови сдвинулись к переносице. Он словно бы о чём-то напряжённо думал. - По моей, - тихо ответил он. – Вы хотите, чтобы я его убил? - Я хочу? Помилуйте, Скобелев, это вы сами предложили эту идею, и я, так уж и быть, охотно дарую вам право совершить то, что надлежало бы исполнить каждому из нас,- высказал предводитель, разыгрывая искренне удивление.       Глеб поднялся. Его мрачное лицо кривилось, точно от сильной зубной боли. Ничего не сказав, направился к выходу. Рудаков тотчас же вскочил и бросился вслед за ним, он уцепил его за рукав и, повернув к себе лицом, быстро засыпал словами. - Куда же вы, Глеб Александрович? Вы не согласны, не хотите? – всегда бесстрастный, сейчас Марк казался по-настоящему встревоженным. - К чему это, если вы давно всё решили? – угрюмо заметил Беспалов и, оттолкнув руку товарища, вышел за дверь. Однако Рудаков не спешил его отпускать. - Может, и решил, но вы знаете, как много значит для меня... То есть я хотел сказать для нас, ваше слово. Если вы не согласны, только скажите, и мы тотчас же обдумаем другой вариант, - говорившие вышли на лестницу, Марк прикрыл дверь       Глеб покачал головой и с отвращением отступил от Рудакова. - Вы хотите сделать меня должником, Рудаков. Для того и выдумали эту историю. Однако, мне всё равно. Поступайте, как знаете, а меня оставьте в покое, - холодно произнёс Глеб.       В это время Роман выглянул из-за двери и обеспокоенно взглянул на того, кого считал лучшим другом. Он уже надел фуражку и, по-видимому, собирался уйти вслед за Беспаловым. Марк, раздосадованный его появлением, с грубой вежливостью бросил: - И вы здесь, Скобелев. Что же, в последний раз скажите, согласны ли вы участвовать в данном предприятии или нет? - Согласен, - уверенно ответил Роман. - Тогда завтра же приходите ко мне, я дам вам указания. А сегодня прощайте, вы, кажется, собрались уходить, - высказал предводитель и захлопнул дверь.       Беспалов и Скобелев спустились по лестнице и вышли на улицу, где всё ещё моросил дождь. Серое затянутое тучами небо скрыло солнце, и вокруг царил полумрак. Молодые люди шагали рядом, но не решались сказать друг другу ни слова. Первым не выдержал Роман. - Знаете, я чувствовал, что непременно всё так будет, что мы с вами выйдем, и будет дождь, совсем как сейчас, ледяной и серый. Дожди не всегда бывают серыми, мне приходилось видеть чёрный дождь, это было похоже на то, что с неба падают капли крови, страшно и в то же время так красиво. Я, кажется, вас утомил. – Скобелев запнулся, он был ужасно грустен, даже слова выходили у тихими, чуть слышными, точно умирающими. - Зачем вы согласились? – рассеянно спросил Глеб. - Потому что я хочу понять, ошибаюсь я или нет в идее, ведь я уверен, что если ради неё убью, тогда никакого сожаления, никакого страха не почувствую, я всю жизнь к этому готовился, будто бы родился сразу таким, словно знал, что непременно кого-нибудь убью. Даже если бы Рудаков ничего не сказал, я, кажется, сам бы не выдержал.       Беспалов ничего не ответил. Он чувствовал усиливающуюся дурноту, ему хотелось уйти, убежать и скрыться от того, чей вид служил ему укором. Он скрипел зубами и беспомощно моргал пустыми глазами. Обветренные губы кровили. - Я, возможно, вам надоедаю, но это всё оттого, что я люблю вас, Глеб Александрович, почти так же, как Лизу, - выпалив это, Роман покраснел и смущённо опустил голову, не умея сдержать улыбки при воспоминании о кроткой и милой Лизоньке, каждая встреча с которой заставляла его чердце биться чаще. - Вы любите Лизу? – спросил Беспалов, внимательно посмотрев на спутника. - Да, она очень хорошая, она – ангел. Она меня приняла, несмотря ни на что приняла. Когда меня не будет, берегите её и не обижайте, она совсем как ребёнок, светлая, – с неподдельной нежностью протянул Скобелев. - Хотите встретиться с ней завтра? - Если честно, ужасно хочу, потому что после того я к ней никогда не приближусь, а она простит, я уверен, что простит, ещё и пожалеет. Она мне иконку подарила, знаете?       Глеб некоторое время помолчал, а затем чуть слышно, точно робея, попросил: - Можно мне взглянуть?       Роман достал из кармана маленький образок и протянул его другу. Руки Беспалова тряслись, а лицо ещё больше побледнело. Серые глаза широко распахнулись. Роман наблюдал за ним с нескрываемым изумлением и совсем детской радостью. Но внезапно случилось ужасное происшествие, руки Глеба задрожали, и иконка упала в грязь. Он тотчас же отшатнулся и вздрогнул. Его лицо передёрнулось судорогой. Скорбно посмотрев на Скобелева, он резко отвернулся и быстрым шагом направился в противоположную сторону. Роман поднял образок из грязи и кинулся за ним вслед. - Стойте, стойте, Глеб Александрович, стойте! – кричал он, но было поздно, Беспалов скрылся в переулке.