Мракъ

      Уже вторую ночь Роман никак не мог заснуть. Он метался по постели, запрокинув голову. Бледное лицо покрывала испарина, воспалённые глаза с покрасневшими белками бессильно моргали. Светлые волосы прилипли ко лбу, губы запеклись. Его знобило. Отрывистые, мутные мысли крутились в отяжелевшей голове, сменяя одна другую. Сомнения одолевали с новой силой. «Что же это? Отчего на душе так темно, так тошно? И зачем я теперь сомневаюсь, когда всё решено? Нет, прав Рудаков, что я глупый мальчишка. И ещё мечтал к Глебу Александровичу приблизиться, вздор. Я и его мизинца не стою, потому что я слаб. Это же его, его идея. Но он бы вынес... В нём холодность, равнодушие. Он через совесть сотни раз перешагивал, что бы ему стоил ещё один шаг. Я у него идею отнял, но она мне не по размеру. Она огромная, чтобы её вынести, нужно быть либо благороднейшим человеком, либо последним негодяем. А я ни то, ни другое. Я что-то посредине, и нет ничего презреннее. Но ничего, это всё вздор, я всё исполню, и тогда все страхи рассеются, тогда я сам над собой поднимусь и буду знать, что сотворил добро. И никакая кровь меня не смутит, переступлю и дальше. Только скорей бы кончить. Раз и всё. А там хоть бездна, хоть Ад, нет дела, только бы забыться. Я ведь не его убивать иду, я свою душу убить хочу, любовь к людям, уважение к жизни. От всего, что мне дорого, отрекаюсь, и всё ради нового мира, ради всеобщего счастья. Ведь так же там кажется, да? И что перед этим я со всеми моими чувствами? – Ничто. Нет, я всё исполню, всё сделаю, как они скажут, и дальше пойду, ничего не боясь и ни о чём не беспокоясь. Я на гибель себя обрекаю, добровольно себя в жертву приношу. Это дело решённое, и ни к чему теперь сомневаться. Я готов. Только скорей бы утро наступило. Отчего солнце не всходит?»       Состояние Романа не улучшалось, как он ни пытался себя убедить и успокоить. К утру с ним сделался приступ бреда. Он дрожал всем телом и стучал зубами. Ему виделись глаза, смотревшие на него отовсюду, они укоряли его за нерешительность и зло смеялись. Скобелев в ужасе забился в угол и закрыл лицо руками. Его бросило в жар. Из носа тонкой струёй побежала тёмно-алая кровь. Роман оттёр её рукой и обессилено упал на подушку. Его сразил тревожный сон, который прервался с первым лучом солнца. «Пора!» - выкрикнул Скобелев и вскочил с кровати. Его измученное лицо выражало решимость. Ту решимость, с которой самоубийца пускает пулю в висок. Он с нервной поспешностью занялся обычными делами. Он не думал о том, что, возможно, больше никогда сюда не вернётся. Роман причесал светлые волосы деревянным гребнем, надел шинель, фуражку и сапоги. Отперев сундук, спрятанный в гостиной за шторой, он достал оттуда заряженный револьвер, сунул его в карман брюк и, наскоро осмотрев квартиру, направился к Рудакову. Шёл он быстро и как-то рассеянно, невнимательно, точно наугад. Всегда улыбчивый и приветливый, теперь он был хмур, и люди, встречавшиеся ему на пути, чувствовали это и отходили в сторону. Когда он дошёл до двери комнаты, он долго не решался постучать, однако Марк заметил его ещё из окна, и отворил сам. - Здравствуйте , Скобелев, - он протянул гостю руку, но тот не принял её. – Проходите скорее. Вы что-то очень бледны, плохо спали? – с искренним сочувствием и ядовитой улыбкой произнёс Рудаков.       Роман зашёл в комнату и присел на стул, не спрашивая разрешения. Марк подметил в нём эту перемену и о чём-то подумал про себя. В отличие от Скобелева, он казался как никогда бодрым и весёлым. В белоснежной рубашке и коричневых брюках с широкими чёрными подтяжками ,он выглядел небрежно и развязно. - Даже если и плохо, какое вам до того дело? Не всё ли равно вам, что сейчас творится в моей душе? – с грустью ответил Скобелев. – Боитесь, что я передумаю? - А вам бы очень хотелось, чтобы я боялся? – Рудаков сладко улыбнулся и склонил голову набок. - Мне нет дела до вас. Я пришёл только затем, чтобы получить инструкции. Если же вы не хотите мне их дать, то я уйду сейчас же и буду действовать сам, - в его голосе начинала звучать плохо скрываемая мука.       Марк присел рядом, закинул ногу на ногу и заглянул в лицо собеседника блестящими карими глазами. - Куда же вы так спешите, Скобелев? Я, быть может, хотел с вами поговорить, как с товарищем, а вы всё о деле да о деле. - Я не хочу разговаривать с вами, Рудаков, ещё одно слово, и я ухожу! – разозлился Скобелев. - Куда же вы пойдёте? Уж не к Глебу Александровичу, а?       «Он меня всего читает» - со страхом подумал Роман, тревожно озираясь вокруг и теребя запонки. - Не говорите о нём, вы ничего не понимаете! - Конечно, куда же мне. Это вы у нас, милый, всё поняли и во всём разобрались. Право слово, вы сегодня веселите меня, как никогда, Скобелев, - Марк прикурил и пустил облако дыма прямо в лицо собеседника. - Вы Глеба Александровича не знаете и не можете знать. Вы думаете, что он в вашей власти, но это не так. Он вас и ваши дела презирает. Он совсем не то, что вы. Он лучше вас.       Рудаков состроил опечаленное лицо и покачал головой. - В самом деле? Вы меня поразили, Скобелев. Я никак не мог ожидать, чтобы Глеб Александрович отзывался обо мне так скверно. Это несправедливо, право слово. Разве же я сделал ему что-то плохое? Посудите сами, я застал его разочарованным и скучающим, и предложил свою помощь. Я развлёк его и помог избавиться от хандры. И, скажите, разве не могу я просить у него оплаты за свои услуги? - Я убью вас, если вы скажете хоть одно плохое слово о Глебе Александровиче! – крикнул Скобелев и, вытащив револьвер, нацелил его на Марка.       Предводитель внимательно осмотрел оружие и кивнул. - Отличный револьвер, самое то для сегодняшнего дела. Только, Скобелев, сейчас будет лучше его убрать, - невозмутимо произнёс он, доведя гостя до бешенства. – Что же, если вам так не терпится воспользоваться вашим револьвером, я расскажу вам о плане. Выходя от меня, вы должны обойти пару кругов и только после этого направиться к дому Синицына. Заходить в его квартиру не стоит, будет намного лучше дождаться его на улице. В час дня у него положен моцион, и вы, непременно, его встретите. Говорить с ним там ни в коем случае нельзя, вы должны дойти до угла девятого дома. И только там открывайте себя. Поздоровайтесь и объявите ему, что сегодня важное собрание, на котором мы будем обсуждать дальнейшие планы. Он потребует записку. Вы не теряйтесь и говорите, что это собрание особой важности, и потому я решил прислать к нему вас. Если он будет пытаться откреститься и уйти, удерживайте его. Хватайте за рукав, кричите, делайте что угодно. Ему придётся вас выслушать, и тогда вы объявите, что это особое дело. Скажите, что мы собираемся взорвать полицмейстера Липова. Это его ближайший друг, поэтому он окажется заинтересован. Говорите, нагнетайте, запугивайте и незаметно ведите его к пустырю, который находится шагах в ста. Там никогда не бывает людей. Когда подойдёте, незаметно отдалитесь и зайдите за спину. Револьвер доставайте быстро. Цельтесь в голову. Лучше сделать пару выстрелов, для надёжности. После того, как он упадёт, подойдите и проверьте. Можете на всякий случай пустить ещё одну пулю. Как уж вам пожелается. Когда кончите, идите к дому, где мы раньше собирались. Там вас будут ждать наши люди, я дал им указания. Они сделаю всё, чтобы не осталось ни единой улики. Так как место безлюдное, труп найдут через пару-тройку дней. Первый день вам лучше бы из того старого дома не выходить, а во второй можете отправляться домой. Только другой дорогой, конечно же. Можно бы было разыграть сцену, словно вы случайный свидетель, но у вас не хватит выдержки. Поэтому просто молчите, живите, как и раньше, но к нам первую неделю не приходите. Я сам вас найду, когда нужно будет. Если придут опрашивать, делайте вид, точно удивлены, отвечайте, что знали его совсем немного, что это замечательнейший человек и вы не можете представить, кому бы он мог мешать. Действуйте строго по тому, что я вам говорю, и всё удастся. Поняли? Если попробуете нас выдать, то сами знаете, что вас ждёт. Не забывайте, что Беспалов ручался за вас, следовательно, ваше предательство окажется на его совести.       Роман слушал внимательно и запоминал всё, что говорил Рудаков. Гнев сменился спокойствием. Он снова присел на стул и обречённо свесил голову. - Я всё понял,- прошептал он, когда Марк замолчал. - Что-то вы не очень уверены, уж не сомневаетесь ли? – предводитель всмотрелся в бледное лицо гостя. – вижу, что сомневаетесь. Но вы это бросьте, это вздор один. Вы героем станете, Скобелев, вы не человека уничтожите, а мразь и сволочь. И не ради нас, нет, а ради всеобщего человеческого счастья, вы же хотите, чтобы люди были счастливы, а?       Скобелев вздрогнул. - Да, это и есть моя идея. Вы её всё же поняли. Простите мне, Рудаков, быть может, я в вас ошибся, - с горечью бросил Роман. – Мне, кажется, пора? - Пора. Что же, прощайте, Скобелев, - Рудаков помог гостю встать и даже поправил фуражку, съехавшую набок. – Помните, что я оказал вам огромное доверие. Но я знаю, что вы справитесь, иначе бы ни за что не допустил вас до такого дела. От вас одного зависит наша судьба. - Я благодрю вас, Рудаков. Будьте во мне уверены. Я убью его, рука не дрогнет, - ответил Скобелев. Его голос несколько дрожал, лицо загорелось багровым румянцем. - Идите, нельзя медлить, - заметил Марк и буквально вывел гостя прочь. - До свидания, Рудаков! – Роман в первый раз протянул предводителю руку. Тот вяло пожал её, ещё не забыв, как при встрече посетитель отверг его рукопожатие.       «Какой же глупый народ. Хотя, впрочем, про Беспалова он хорошо сказал. Что же, Глеб Александрович, с вами мы поговорим позже» - с усмешкой подумал он и, сплюнув, скрылся за дверью.       Дом Синицына располагался совсем недалеко. Скобелев послушно сделал два круга и только потом приблизился к высокому строению. Погода стояла солнечная, но ветренная. Из обрывков облаков накрапывал дождь. «Разве это так надо? Разве по-другому нельзя?» - судорожно думал Роман, укрывшись за углом. Его сковывало неведомое прежде чувство безумного страха. Стоило ему представить, как он выстрелит в голову Виталия, как чувство отвращения и ужаса сжимало его горло. Подкатывала тошнота, перед глазами кружилось. «Я так совсем рассудок потеряю. Этого нельзя, мне нужно, нужно его убить!» - продолжал он убеждать себя, но сердце отказывалось слушать доводы рассудка. «Нет, не могу. Пусть другой, но не я. Я убегу, скроюсь, уеду, и они не найдут меня» - дрожа всем телом, шептал Скобелев. Но нерешительность не позволила ему сдвинуться с места. Дверь громко хлопнула и на улице показалась обрюзгшая неповоротливая фигура, в которой наблюдающий тотчас узнал жертву. «Поздно. Значит, судьба» - решил он и без колебаний двинулся вслед за Синицыным.       Прежде чем дойти до девятого дома, Виталий пару раз останавливался, оглядывался вокруг беспокойными глазками и встряхивал большой тёмный зонт. Его круглое широкое лицо с плотно сжатыми полными губами, которое всегда казалось глупым и лишённым всякого чувства, теперь выглядело задумчиво. Казалось, он предчувствовал, что вокруг него творится неладное. Поэтому, услышав тихий оклик, Синицын вздрогнул и остановился. - Это вы Скобелев, что вам от меня нужно? – тихо спросил он, не переставая оглядываться и недоверчиво косясь на старого знакомого. - Меня прислал Рудаков. Сегодня состоится важное собрание, и вы обязаны на нём присутствовать. Будет обсуждаться чрезвычайное дело. Поэтому Рудаков и прислал меня, вместо записки, - тараторил Скобелев хорошо заученную ложь, но, в отличие от Марка, у него выходило неубедительно и жалко. Виталий заметил это и насторожился ещё сильнее. Он сложил зонт и убрал его в сторону. - Понимаю, милый друг. Однако, к огромному сожалению, у меня слишком много неотложных дел. Передайте Рудакову, что я не приду, - с учтивой улыбкой сказал Синицын и поспешил удалиться. Скобелев преградил ему дорогу. – Что такое? – раздражённо спросил Виталий. - Вы обязаны явиться на это собрание. Мы будем говорить о бомбе, которую планируем бросить в полицмейстера Липова. - Это всё очень интересно, но я спешу, - собеседник попытался обойти навязчивого знакомого.       Скобелев растерялся, всё шло совсем не так, как распланировал Рудаков. - Вы должны со мной пойти, от этого зависит будущее всего кружка! – с жаром произнёс Роман, пытаясь во что бы то ни стало удержать Синицына. Он даже позабыл о безопасности и был готов выстрелить прямо здесь, на глазах редко проходящих людей. - Я никуда с вами не пойду, Скобелев, - грубо оттолкнул его Виталий. - Почему? Вам всё равно на дела кружка? Или вы решили предать всех нас, Виталий Витальевич? – с несвойственной ему злостью выпалил Скобелев, незаметно доставая револьвер. Синицын остановился и посмотрел на собеседника диким взглядом. Его широкое лицо покраснело от ярости. - Я, кажется, понимаю, зачем вы пришли. Вас прислали, чтобы убить меня по доносу в предательстве. Ожидаемо, слишком ожидаемо. Я всё же надеялся, что Рудаков придумает что-то более оригинальное. Но никак не могу понять, зачем он прислал вас, он же всегда считал вас неспособным.       Разоблачённый убийца побледнел и отступил на несколько шагов. Слегка замешкавшись, он достал револьвер и, дрожащими руками, навёл дуло на противника. Но Синицын не испугался. Резким движением он распахнул пальто и зажал в руке что-то чёрное. Скобелев присмотрелся и, поражённый, отступил. Это был пистолет. - Я не хочу стрелять, Скобелев. Вы добрый малый и, признаюсь, вы всегда мне нравились. Я не мог понять, что общего у вас с этими двумя преступниками. Опустите оружие и идите с миром. Если вам нужна защита, я помогу вам, но если вы продолжите настаивать, мне придётся вас убить, - он говорил мягко и доверительно заглядывал в лицо Роману. Но ни тон, ни взгляды не подействовали на него. - Я лучше умру, чем откажусь от принципов и стану предателем. Я не такой, как вы, Синицын, и я не боюсь пожертвовать собой, - гордо ответил Скобелев. - Мне жаль вашей молодости. Бедный мальчик, вы не понимаете, для кого жертвуете. Они вам, наверняка, рассказали, что для революции, народного счастья. Но это одни слова. Вы собой жертвуете только для их тщеславия и больше ничего. Неужели вы ещё не поняли, что Рудаков вас нарочно послал, чтобы от вас избавиться? Он вас Беспалову, как игрушку, предложил, а тот согласился, потому что ему нет высшего счастья, как сгубить кого-нибудь. Только затем он слишком увлёкся, и вызвал недовольство Рудакова. Вы стали причиной разлада. И поэтому Рудаков решил вас убрать с пути. Ему Беспалов нужен, он его цель, а все остальные – средства.       Синицын говорил так искренне, что на миг Роман засомневался, но затем, ощутив ещё большую решимость, встряхнул руку и снова наставил револьвер на говорившего. - Вы лжёте, лжёте! – кричал он перекошенным ртом. – Глеб Александрович никогда бы не поступил так со мной, он… Он любил меня, он меня спас и заново создал. А вы жалкий и подлый клеветник, вы хотите меня смутить и выстрелить первым. - Я не хочу стрелять, повторяю вам, но вы меня вынуждаете. Однако, прежде чем убить меня, знайте за что. Я, в самом деле, хотел сдать жандармерии Рудакова и Беспалова. Вы защищаете их, но, Роман Алексеевич, вы не знаете и половины того, что они натворили и скольких людей покалечили. Признаю, сначала они меня привлекли своими речами. Я приходил к ним, оставлял у них деньги, обеспечивал их прокламациями. Я тоже повинен в этом, но я осознал свою вину. Рудаков зависел от меня, и поэтому не решался меня выгнать, хотя всегда испытывал ко мне большую неприязнь. Недавно я сказал, что желаю порвать с кружком и ухожу. Он потребовал откупиться, но я не дал ему ни гроша. И видите, что стало итогом. Рудаков мразь, но обидчивая мразь, он никогда не прощает тому, кто говорит против него. - Я не буду больше слушать вас, довольно! Если хотите выстрелить, то стреляйте!       Скобелев дрожал всем телом. Замолчав, он медленными шагами начал подходить к сопернику. Он взвёл курок и прицелился. Заметив это движение, Виталий с поразительной проворностью подскочил вплотную к Роману и приставил дуло пистолета к его груди. Растерявшийся молодой человек спустил курок. Всё смешалось. Тело Синицына рухнуло, и Скобелев, придавленный его тяжестью, упал на влажную от дождя траву.       Когда дым рассеялся его глазам предстала ужасающая картина. Он сам весь в тёмно-алой крови и густой белой жиже лежал на траве. На нём с раскинутыми перепачканными руками и посиневшими ногтями находилось нечто, прежде бывшее человеком. Спихнув с себя труп, Скобелев отполз от него, поднялся на ноги и с суеверным ужасом посмотрел на деяние своих рук. Перед ним, на сырой от крови траве в луже грязи лежало посиневшее тело с обожжённой, распавшейся головой и вылезшими из глазниц глазами. Роман скорчился от приступа тошноты и головокружения. Ноги подкосились, и он опустился на колени рядом с трупом. Закрыв рот руками, Скобелев громко закричал от ужаса. Он схватил мертвую руку и попытался прощупать пульс, но надежды не оставалось – Синицын погиб. Только теперь Роман осознал, что наделал, и это осознание свело его с ума. «Я убийца, убийца, убийца!» - беззвучно шептал он онемевшими губами и, сжимая свою голову, рыдал от отчаяния. Даже когда он заметил, как из-за угла на него посмотрело испуганное кричащее лицо, он не двинулся с места. Он не замечал ничего вокруг, кроме заполненных кровью пустых глазниц, смотрящих на него с ужасом. Вскоре подоспел городовой и полицмейстер, они кричали Скобелеву, требуя сдаться, но он ничего не отвечал. Однако, как только они попытались подойти ближе, убийца вскочил на ноги и снова взвёл курок дрожащей, перепачканной кровью рукой. - Отойдите, отойдите прочь. Я никому не причиню вреда, только отойдите! – сорванным голосом вопил Роман. В залитой кровью одежде, со спутанными волосами и бледным безумным лицом, он внушал страх. - Посмотрите на меня и запомните, что я убил его для всех вас, я убил его для того, чтобы ваши дети и внуки жили счастливо. Посмотрите на меня, голодные, замёрзшие и уставшие от вечной нищеты, пока вы молча миритесь со своей тяжкой долей, я ради вас беру на себя самый тяжкий грех человечества. Вы не поймёте меня, но будущее поймёт. И когда те далёкие люди, которым мы подарим счастье, споют гимн своим героям, в его нотах прозвучит и моя судьба. Но это будет потом, а теперь я, так же, как и вы, не могу в это поверить и признать себя невиновным, а жить с виной на душе, каждый день укоряя себя, сторонясь и ненавидя всех людей за то, что они счастливы, я не могу! – кричал он с отчаянием, шатаясь на слабых ногах.       Он ещё раз взглянул на обезображенный труп и, сглотнув ком в горле, приставил дуло к виску. На его залитом кровью и слезами лице отразилось безумие. - Во имя нового мира и великой революции! – восторженным голосом провозгласил он и, последний раз взглянув на серо-голубое небо лихорадочно блестящими глазами, выстрелил.