Она и её тьма

Материк. Столица Марли. Трущобы Либерио и административный центр. Думаю, я это заслужил, верно? Учитывая всё произошедшее, я вообще не должен был вернуться домой живым. Райнер уверен, что во мне просто заиграла суицидальная сущность нашего рода. Я с ним не спорю, не вижу никакого смысла, тем более если это соответствует самой сути моей проблемы. Я просто не хочу больше жить. В огниве Атаки я утратил что-то важное. Бертольд Гувер, нынешний Колоссальный Титан на службе Марли, обычный презренный эрудианец, с самого утра терпеливо топтался в Канцелярии, послушно перемещаясь по коридорам запутанного здания от одного кабинета к другому, встречая недовольные гримасы сотрудников обезоруживающе неловкой улыбкой и бесконечным, в чём-то даже угрожающим терпением в озвучивании своих просьб. Если бы не «особые» привилегии, он бы сдался ещё неделю назад, после очередного завуалированного отказа, понадеявшись, по своему обыкновению, на то, что кто-то более пробивной сможет сделать это за него. Но положиться было не на кого — чтобы добиться работы этих самых привилегий, необходимо лично напоминать о себе, заявлять, настаивать на своих правах, обивать пороги государственных учреждений, потому что марли совершенно не заинтересованы выполнять свои обязанности по отношению к эрудианцам на одном лишь чистом энтузиазме. Приоритет в работе бюрократических «шестерёнок» преобладает всегда на вопросах марли. Если же кому-то из «этих», даже награждённых особым званием «почётного гражданина», требуется что-то от государства, ему придётся приложить максимум усилий, чтобы продвинуть работу, которую сами марли считают бесполезной и всеми силами игнорируют. На самом деле, несмотря на все обещания и громкие заверения с трибун, ни один марли в действительности не жаждал их выполнения. Когда же это потребовалось, кое-кто внутри системы даже продвигал идею попросту прикончить их, забрать переданную силу и этим решить проблему на корню — «У победителей свои законы». Но, к счастью, честь и здравомыслие некоторых власть имущих заглушили эти голоса. Марли хотелось выглядеть благородными, даже когда вся нация считала, что вовсе не обязательно стараться ради «крыс», а «свои и так поймут». Данные годами ранее заманчивые обещания были официально подтверждены и гарантированы, и с трибун эти люди смотрелись очень важными и милосердными. Они даже выдали Воинам особые бумаги с визами и витиевато написанным перечнем гарантируемых привилегий, но всё же за соблюдение написанного требовалось бороться, что стало известно далеко не сразу. Семьи действительно получили и почётные звания, и свободу, но это только звучало красиво. Им выделили жильё в пределах Либерио — несколько домов, вынесенных в отдельный район, так что всем было прекрасно известно, кто они такие. Обеспечили выплаты, как за павших на службе — щедрые для эрудианцев, но на этом всё внимание властей к ним и исчёрпывалось. За всем прочим требовалось личное обращение Воина. Завлечённые красивыми обещаниями, эти семьи по сути вдруг оказались отступниками, которым не очень-то рады ни свои, ни чужие. Кроме того, всё зиждилось на факте их настоящего статуса. Пока Воины были живы, пока их силу не передали следующим юнцам, семьям требовалось успеть позаботиться о своём будущем. Райнер Браун с размаху врезался в бюрократические препоны, вставшие между ним и реализацией того, что было его семье «гарантировано». Бронированный ты или нет, а ничего просто так не получишь, даже если будешь махать облигациями у самых лиц марли. Без справок и разрешений, за которыми требуется отстоять не одну очередь и предоставить один документ за другим, тебя и слушать не будут. А будешь вести себя неподобающе — твои мнимые, но всё же существующие в достижимом будущем привилегии и вовсе подрежут, на первый раз для острастки и всем прочим в назидание. Поэтому, когда матери Райнера потребовалась операция, а он не успел собрать все документы и добиться её перевода в другую, действительно хорошую больницу, обслуживающую, конечно, марли, а значит, полную отличных врачей и передового оборудования — случилась некрасивая сцена, освещённая позже во всех газетах. Действительно ли он дерзнул использовать свои способности или же нет, оказалось неважно — его тут же скрутили и в качестве воспитательной меры для ему подобных показательно лишили всех недавно полученных привилегий (как если бы от них был толк), сохранив лишь почётное звание и пенсионные выплаты ему и его семье. Так или иначе, а Бронированный теперь был лишён даже теоретической возможности выбить со временем всё то, что ему и его семье было обещано правительством Марли. И Гувер хорошенько запомнил этот урок, погрузившись в проблемы своей почти забытой, но всё же горячо любимой все эти годы семьи. К которой он стремился всеми силами, которая снилась ему ночами и к которой он обещал вернуться, несмотря ни на что. И теперь ему не кажется, что его семья не заслуживает причитающегося: в конце концов, ради чего ещё он прошёл через ад? Он считает, что младшей сестрёнке, которой и на свете-то не было, когда он уходил на Парадиз, нужно хорошее образование. Считает, что родители заслуживают лучшей пенсии и меньших налогов за то, что вырастили и отдали своего сына на убой ради государства. Его семье всё это было обещано, уже по самому факту того, что Бертольда забрали на обучение и подготовку. Но вот только оказалось, что почётное звание — лишь красивая фикция, работающая при личном, более чем настойчивом обращении Воина, что их просто отделили от соотечественников, не дав загнуться на одних лишь скромных выплатах.

***

Бертольд сбился с шага, оскальзываясь на подтаявшем снегу, и нелепо взмахнул руками перед тем, как выпрямиться. Замер, приоткрыл рот, по-детски широко и немного даже испуганно, распахнул пошире глаза — впереди, мгновениями ранее обернувшись, сейчас исчезала в толпе до странности знакомая фигура. Бледно-голубое одеяние выделялось среди мрачных цветов пальто и мундиров прохожих, как одинокая льдина в тёмных северных водах. Бертольд тяжело сглотнул, силясь избавиться от появившейся тяжести в груди, моргнул, неспособный отвести глаз от морока — девушка мелькала в толпе прохожих, уверено удаляясь всё дальше, нереальная, будто призрак, пронзительно знакомая, вымораживающая ужасом нутро. Он видел её так ясно, что от этого начинало тошнить. Светлые волосы в высокой причёске, на плечи небрежно накинуто короткое пальто — точно белый шелкопряд в окружении невзрачных сородичей, она уходила всё дальше, пропадала в людском потоке, точно в бурной реке. Сердце Бертольда болезненно заныло, ускоряя ритм, тело обдало морозом, он вздрогнул, сцепляя ладони в замок и нервно, рвано выдохнул, до синевы бледнея. Мир вокруг выцветал, звуки глохли, сердце стучало гулко, болезненно сильно врезаясь в грудину. Тошнило. Бертольд заморгал, ощущая странную сухость глаз, и сдавил ладони — сильно, до боли. Это было просто невозможно. Просто смешно. Её не должно быть здесь. Она не может существовать. Он сам похоронил её в своих мыслях, не желая видеть тронутое тленом тело воочию. Ведь он прекрасно помнил, какой видел её в последний раз: сквозь прозрачно-розовые слои кристалла он и учёные, изучающие «феномен Леонхардт» в Научном сообществе, рассматривали расцветающие на видимой части её кожи жуткие, пурпурно-бурые «бутоны» геморрагий. Никто тогда не говорил вслух, но он с горечью осознал, что Анни проигрывала в невидимой борьбе за жизнь. Она словно выцветала, становилась прозрачной, вены и артерии грязными цветными нитями проступали сквозь кожу, вечно закрытые глаза западали всё сильней, темнели веки, ужесточались тени под ними. Было по-настоящему тяжело видеть её такой, и именно в тот день он вдруг понял, что пришло время отпустить. И он шагнул прочь, убирая руки с покатых граней кристалла, оставляя вместе с отпечатками своих пальцев все свои надежды, ожидания. Им не было суждено сбыться — он понял это. Тело внутри кристалла не было больше живым. Леонхардт никогда не очнётся, а то, что он видит сейчас — лишь разрушающаяся оболочка. Осознание этого причиняло самую настоящую боль, и, кусая губы, он с трудом отвёл глаза от мерцающего «гроба» своей первой любви. Под болезненный стук пульса и боль за грудиной он ушёл тогда и больше не возвращался. Нужно было жить дальше, и у него действительно были свои заботы, в которые он поспешил окунуться. В конце концов, у него с самого начала не было ни единого шанса, а уж мёртвой он и подавно не был нужен. А теперь он снова видит её, будто хлёсткий упрёк его решению отступиться. Вот так просто, на многолюдной улице, в незнакомке, теперь, когда он, наконец, смог перешагнуть через свои чувства, превратил их в воспоминания о своей первой, пусть и безответной, но любви. Сделал её чудом своего прошлого, болезненным опытом, задавив мысли о предательстве. О том, что оставил умирать. А теперь такое. Это... подло, Анни. — Эй, ты чего? — Имир шагает вперёд, задевая его плечом и разрушая волшебство. Паралич отпускает, он наконец может шевельнуться. Но язык и губы отказываются двигаться, когда он силится произнести хоть слово в ответ. — Так побледнел, будто привидение увидел, — она ехидно улыбается, глядя на него. Гул людной улицы наваливается на Бертольда, он смотрит на спутницу, не в силах подобрать слов. Как же она права... Она всегда попадает прямо в точку, о чём бы ни судила, и это та вещь, которая одновременно пугала и притягивала Гувера в ней. — Да что такое? — теряя терпение, переспрашивает Имир, так и не услышав внятных слов в его попытке прочистить горло. Встревожилась, больно сжала ладонь на локте Гувера, прижимаясь грудью в ожидании ответа, пока он упорно и со странным отчаянием снова вглядывается в толпу. — А... Анни, — наконец, хрипит он, кое-как откашлявшись. — Анни? — Имир озадаченно сводит брови и нехотя оглядывается, с трудом веря услышанному. Её лицо мрачнеет. — Анни Леонхардт? Здесь? Ты это сейчас серьёзно? Она хмурится, отступая на шаг, пронзительно и уже без намёка на улыбку смотрит на замявшегося Гувера. Только не хватало, чтобы он ни с того ни с сего вдруг встал истуканом посреди улицы с именем мёртвой подружки на устах. Бледный, как полотно. Чёрт, это ведь даже не смешно, учитывая их отношения. Анни не могла быть здесь, Анни спала вечным сном в своём кристалле, как памятник трусости, и кому, как не Бертольду, это знать? И кому, как не ей самой, потратившей столько сил на вытаскивание его из депрессии? Это... убого, Бертольд. Имир отпускает его руку и шагает в сторону, необычно серьёзная. — Да… Мне показалось, будто я видел, — он всё мялся, нервно стискивая пальцы, — кого-то похожего. Со вспышкой яркого раздражения Имир с трудом прячет эмоции, позволяя себе лишь вопросительно изогнуть бровь, но вид до синевы бледного, виноватого Гувера заставляет её смягчиться. Чёрт, она всегда имела слабость к таким людям, и, должно быть, только поэтому она здесь, с ним. А не с ней. — Вот как, — она совершенно не знает, что ещё сказать так, чтобы это не прозвучало резко, как у неё по обыкновению получается даже при всём старании. Ей ведь правда не хочется грубить, потому что с некоторых пор стало важно, чтобы у Бертольда всё было хорошо. Как это ни парадоксально. Поэтому, когда становится ясно, что ни он, ни она не произнесут больше ничего по поводу случившегося, они просто продолжают путь в молчании