Сказки на ночь

Летнее жаркое солнце катилось к краю горизонта, словно стараясь спрятаться и лишь одним глазком понаблюдать за двумя людьми, которые словно не замечали мира вокруг, — они день и ночь? — веселились и, смеясь, разговаривали, а солнце неумолимо катится на другую сторону Земли, скрывая очертания мира вокруг, окрашивая всё в прозрачный коричнево-рыжий, окрашивая и их двоих. Они такие странные, смех их счастливый, радостный и какой-то живой, слишком неестественный для этого мира, словно они правда не от мира сего. Солнечные нити волос спадали по его плечам, — «Рой, опять ты у меня резинку стянул!» — он улыбался, счастливо, чуть жмуря свои ярко-одуванчиковые глаза. Эдварду двадцать два, но искорки в его глазах всё такие же живые и светлые. Он словно не стареет, такой же импульсивный, забавный, бесящийся из-за роста, который уже изменился, а между тем, искорки иногда пропадают, тухнут, словно фонари на рассвете, но всего на мгновение, всего на жалкое мгновение. Рой чуть насмешливо, но не злобно улыбается. Ему нравится смотреть на венок из одуванчиков и ромашек на его пушистой макушке. Пусть они выглядят странно, но счастье намного лучше, чем мнение окружающих людей. — Люблю тебя и надеюсь, ты меня простишь… — как-то странно тянет Эдвард, его улыбка была искренне-счастливой, но слова он произносил как-то печально. Лёгкая грусть застыла в одуванчиковых глазах, он будто прощается. — Тебя не за что прощать, о чём ты? — недоумённо отвечает Рой, замечая, как на секунду тухнут искорки жизни в его глазах. Так странно. И ответом ему было молчание… …Ласковая ночь укрыла своим тёплым крылом их сторону Земли. Пахнет росой и пряными травами, они смешиваются, переливаются, от чего пахло до улыбки сладко. Окно на кухне открыто, и они просто сидят рядом, попивая сладкий травяной чай. Неожиданно тепло, хоть и с улицы веет холодом с запахом росы да пряностью трав. Эдвард как всегда сидит у окна, одетый в тёплый, шерстяной, растянутый свитер, пижамные штаны и мягкие шерстяные носки. Он неожиданно выглядит по-домашнему. — Хах, тёплый Эд, как мило, — смеётся Рой, беря чашку в руки, грея замёрзшие кончики пальцев. — Ммм… Мне нравится этот чай. — невпопад отвечает Эд, несколько растерянно глядя в тёмные глаза. И тут же ярко улыбается, снова поднося ко рту чашку с травяным чаем. — Я рад, что тебе понравилось, — чуть жмурясь тянет Рой, беря руку Эда в свою, переплетая пальцы. — Да, я тоже, — и улыбка лишь в ответ да еле слышный шёпот. — Прости и люблю… …Зима кажется вечной, а белые, мягкие перья снега — огромными, как кусочки облаков. Они падают с неба, словно маленькие звёзды, задорно искрящиеся да весело подскакивающие от быстрого ветра. Эдварду двадцать восемь, а он словно маленький мальчишка на пару с таким же братом, лепит забавного снеговика с носом морковкой, делает снежных ангелов, кажется, каждый раз загадывая желания и смеётся, смеётся, смеётся, а потом, нагло подталкивая Роя, затащил его в игру в снежки. Такое чувство, словно они не взрослые мужчины с работой и тяжёлой жизнью за плечами, а просто десятилетние мальчишки, не собирающиеся становиться скучными взрослыми. — Ал! Совместная атака? — хитро восклицает Эд, смотря то в сторону Роя, то в сторону снежков. — Совместная атака! — соглашается Ал, с такой же хитринкой глядя на Роя и снежки. И в игру вступает Рой, весь мокрый от снега и злющий, как кипящая вода в чайнике, а потом Риза, и Хавок, и Ческа, и Армстронг, и Уинри… и даже Фьюри с Марией и Дени. Эдвард удивлённо на них посмотрел, а потом… а потом было только счастье. Ведь даже взрослым иногда хочется побыть детьми. Хоть и в основном играли только четверо, остальные только сидели вокруг, пили чай и смеялись над эпичными попаданиями и падениями. И искрится счастье… …Эдвард целованный солнцем, ведь именно из-за него на его лице появляются всё больше и больше веснушек, словно нарисованых акварелью. Вокруг глаз у него уже были мелкие морщинки, так же как и вокруг губ — он слишком часто улыбается. Его улыбка и смех, глаза и волосы, мелкие морщинки и шрамы, да всё в нём Рой любил и Эдвард отвечал ему взаимностью. А сейчас Рождество. Они сидят за столом в гостиной, ёлка, увешанная мишурой, гирляндами, игрушками и красной в блёстках звездой, Эдвард достаёт приятно пахнущий пирог, который они готовили вместе. Рой и Эдвард… Вместе! Фьюри привычно что-то стеснительно лепечет, маленькой птичкой чирикает, трепыхается, пытаясь оказать помощь и поздравить да пожелать счастья. А Ал уже крутится, помогает, устав от собственного неуверенного лепета и тут же зовёт помогать Фьюри, который только рад. Армстронг привычно красуется, а Бреда шутит и панически шугается Хаяте, которого непременно притащила Риза. А она наблюдает за всем этим и хитро шушукается с Уинри и Ческой, лица у которых такие же хитрые да довольные. Фарман частенько разговаривает и болтает, рассказывая о традициях и истории. Дени и Мария вскоре присоединились к разным группам, Мария к хитрой Ризе, а Дени к умным и весёлым Фарману и Бреде. Пирога вскоре не стало, и весёлая компания принялась смотреть громоздкий телевизор с малюсеньким чёрно-белым экраном, пить шампанское и весело болтать. На секунду Рой видит в медово-одуванчиковых глазах боль и искренне-счастливую грусть. Он так и не понял, почему живые искорки вдруг потухли и заменились солнечно-серым маревом из счастья, светлой грусти и боли, словно бы он должен скоро уйти. Эдвард повернулся в его сторону и улыбнулся, неожиданно счастливо, со слезами на глазах и янтарной искоркой в глазах. А потом одними губами прошептал: «Люблю тебя, Рой и прости меня…» …А ведь ему было всего лишь двадцать девять лет… Летом, когда жаркое солнце нагревает землю так, что хочется не отходить от вентиляторов да воды, Эдвард попал в больницу. Горячий воздух уже обжигал лёгкие, бок покалывало, а Рой всё бежал, и бежал, и бежал. Сейчас ему было плевать, что он в грёбаном армейском кителе и то, что он нагло сбежал с работы, да и в целом было плевать, что творится вокруг, его волновал лишь мальчишка, который уже не мальчишка, который снова нашёл приключения на свою голову. Он едва ли помнил, как узнал в какой больнице тот лежал, в какой палате, он помнил лишь, как чуть не сломав деревянную, белёную дверь, ворвался в одинчоную палату. — Привет, Рой… — хриплый голос разорвал тишину и Рой понял… понял, почему у того потухали эти чёртовы искорки жизни, почему тот смотрел на всё с такой печалью да болью. Понял… — Ста!.. Эдвард! Зачем? Почему не сказал? — громко хрипит, почти кричит, его голос сорван, но он едва ли может скрыть это. — Прости, что не сказал, просто моя болезнь наследственная и смертельная, если бы я сказал тебе о ней четырнадцать лет назад, счастья было бы меньше. А сейчас… Я так счастлив, что прожил такую жизнь, — неожиданно весело смеётся Эдвард, растягивая бледные, почти синюшные губы в слабой, но искренне-счастливой улыбке. Рой, садясь на край больничной койки, теребит уголок бледно-холодного одеяла. И плачет, и плачет, и плачет, тихо да безмолвно, только солёные слёзы капают на щёки Эда, на его губы, всё ещё растянутые в улыбке и на его шею. Рой замечает, что его губы дрожат, но всё равно тянется за поцелуем. За его последним… — Рой, я очень люблю тебя, живи дальше и будь счастлив, — сипит Эдвард, дотрагиваясь дрожащей рукой до щеки Роя, который утром снова забыл сбрить эту глупую щетину. И улыбка стала более тёплой да мягкой. — Но ведь моё счастье – ты, Эд, — отвечает Рой, осознавая, что рука его Эда ослабленно соскальзывает, а улыбка уже ничего не выражает. В глазах больше не пляшут искорки жизни уличными фонарями. Его больше нет. Эта простая мысль словно пронзила сердце тысячью иголок, проехалась машиной, раздавливая и лопая, и исполосовала ножом умирающий орган. Мир будто бы посерел, весь этот прекрасный, разноцветный мир, стал монохромным и каким-то чуждым, ненужным. Тому было двадцать девять, а ему сорок шесть. Рой не смог долго прожить без одуванчиковых глаз, без чувства счастья и любви, без ласковых рук и без него в целом. Последние четыре года без Эдварда были для него адом. Монохромный мир вокруг без его счастья был невыносим. В сорок шесть его не стало и могила была рядом с могилой любимого. Они обе заросли яркими одуванчиками. И совсем скоро там будет одуванчиковое поле, где будут проходить счастливые разговоры, весёлые игры детей и отдых. И никто не вспомнит о них ведь… — Рой! — весело смеётся златовласый мальчонка, налетая на брюнета, который, кажется, его младше. Но ни того, ни другого это ни капли не смущает, они счастливые и солнце, медленно катясь к закату, смотрит на них одним глазком, как когда-то за другими, так похожими на них, людьми. — Люблю тебя, Эд, но всё-таки слезь с меня, ты не пушинка! — возмущённо восклицает темноволосый мальчонка, валясь на траву и одуванчики. — Ахахаха! Теперь я буду тебя всегда носить на руках! — победно кричит Эдвард, подхватывая младшего на руки. А потом смеётся… И смеётся… И смеётся. — Эй, опусти меня на землю! — ещё больше возмущается Рой, становясь похожим на снегиря, такого же делового и взъерошенного. — Никогда не отпущу и ни за что! — весело отвечает тот и Рой видит, как искрятся его глаза. И он снова понимает, насколько любит это златовласое солнечно-одуванчиковое чудо. — А ещё, я люблю тебя, Рой! — Я люблю тебя тоже, Эд, — и искренняя улыбка озаряет его лицо, а в тёмно-ночных глазах блестят чуть ли не звёзды. Искорки жизни в его глазах, как в ночной темноте — звёзды. — Рой, давай в этой жизни будем счастливыми намного дольше? — нежная улыбка появилась на лице, а в глазах заплясали пылинки драгоценных камней счастья. — Конечно, — и счастливая улыбка лишь в ответ. Они обязательно будут счастливы!