Гонсёнские девушки

Эрика медленно разлепила глаза, прохладные солнечные лучи брюзжали сквозь занавески, из распахнутого настежь окна дул ветер, принося с собой в комнату запах прошедшего ночью дождя и утренней свежести. Рядом мирно сопела Мичи, раскинув руки в разные стороны. Эрика спала в середине комнаты, ее футон был окружен множеством других; все женщины спали в гостиной, поэтому постели лежали плотно друг к другу как камни в стене дома. Девушка потянулась и аккуратно убрала с себя чью-то ногу. Она осторожно встала, подобрав одежду, и тихо прокралась к дверям. Было раннее утро, женщины спали, причмокивая и похрапывая во сне, кто-то улыбался, некоторые же посягали на пространство своих соседей, раскидывая, как Мичи, руки и ноги в противоположные стороны. Деревянный пол в коридоре обжигал ступни холодом, Эрика надела форму и, прыгая на одной ноге, пыталась натянуть носок. Где-то раздались шаги, в ту же секунду девушка прижалась к стене с вырывающимся из груди сердцем. «Веду себя как неблагодарная дрянь, — подумала Эрика, — уйти, не сказав ни слова благодарности, после того, как они спасли меня, разрешили остаться на ночь и накормили вкусной едой… — девушка закусила нижнюю губу. — Черт. А что мне остается?! Вступить в сукебан?! — изо рта Эрики вырвался истерический смешок, она зажала его двумя руками и медленно съехала по стене на пол. — Да, прекрасная идея! Вступить в сукебан, носить длинные юбки и разбивать головы железными битами…. Какой сейчас год? Шестидесятый? Ха-ха-ха… — девушка рассмеялась». — Тебе необязательно принимать решение сейчас, — сказала стоящая рядом Дзирако, Эрика уставилась на нее, почувствовав, как вместо крови в ее вены залили бетон. Девушка не могла пошевелить ни одним мускулом. — Можешь располагать нашим гостеприимством сколько угодно, или… тебя кто-то ждет? Эрика медленно помотала головой из стороны в сторону, чувствуя, как скрипит шея; ей показалось, что уголки губ Дзирако чуть приподнялись. — Тогда, может, составишь мне компанию за завтраком? После вчерашнего ужина столовая казалось Эрике непривычно пустой. Она сидела справа от Дзирако, наблюдая за тем, как она поливает рис с натто соевым соусом. Перед девушкой стояли самые обычные блюда: омлет, рис, маринованные овощи, чай и соевый соус. Но сейчас Эрике и кусок в горло не лез, она уже подавилась омлетом, а теперь ерзала на месте от неловкости ситуации. Дзирако же, кажется, наслаждалась вкусом пищи, она пила горячий чай маленькими глотками и вытирала тыльной стороной ладони остававшиеся капли в уголках рта. Эрике вдруг захотелось умереть. Вблизи казалось, что Дзирако не старше Эрики на пять-шесть лет. Рукава своего кимоно она засучила до локтей, а подол с золотыми карпами расправила сзади. Ела девушка медленно, отправляя в рот ломтики омлета один за другим, когда исчезал один золотистый кусочек, она тут же клала другой и…. — Ты в порядке? — Дзирако похлопала закашлявшуюся Эрику по спине. — Да-да… в пол… кх, кх, кх… — девушка закрыла покрасневшее лицо руками. Дзирако подлила ей чай из своего стакана, и Эрика, благодарно поклонившись, выпила его за один глоток. — Не знаю, как много тебе рассказала Мичи, — начала Дзирако после того, как девушка успокоилась, — но ты не обязана вступать в Гораи лишь потому, что мы спасли тебя. Сейчас отношения между сукебанами сильно обострились, кроме того… — между бровями Дзирако пролегла глубокая складка. — Думаю, многие, с кем ты познакомилась вчера, вскоре могут погибнуть, — Эрика вздрогнула, — Гораи сильно отличается от других кланов, наши порядки не такие жестокие, и мы не гонимся за наживой, однако есть и нечто, что роднит нас с другими сукебанами — вступив в него, ты добровольно отдаешь свою жизнь. Куда бы мы ни отправились, на кого бы ни напали, кого бы ни решили защитить — ты будешь должна стоять до последнего, если только я не прикажу обратного. Эрика молчала, наблюдая за Дзирако.  — Каждая, кого ты видела вчера, независимо от ее возраста, приняла для себя решение: готова ли она умереть ради других, — Дзирако повернулась к Эрике, казалось, ее прищуренные глаза видят девушку насквозь, в них было столько боли и ярости, что Эрика невольно отпрянула. — Мне не нужны самоубийцы, уставшие от реального мира. Я понимаю, жестоко задавать этот вопрос той, кто мечтает об университете, яркой студенческой жизни, карьере и счастливой семье… — Эрику начала бить мелкая дрожь. — Однако… — Дзирако наклонилась к ней ближе. — Зная, сколько женщин страдает от зла и несправедливости этого мира, можешь ли ты сидеть, сложа руки? Эрика почувствовала, как горячие слезы обжигают щеки. Дзирако придвинулась к ней и обняла, вытирая рукавом кимоно мокрые дорожки, Эрика уткнулась носом в шею девушки и тихо всхлипывала, пока она успокаивала ее, нежно поглаживая по спине.

***

Однажды на уроке японской литературы в начальной школе учитель прочитал детям притчу о неблагодарном сыне, который стыдился своих бедных родителей, что подарили ему жизнь, тепло, кров и еду; не уважал советы старших, которые хотели помочь ему; отворачивался от помощи бедным и обездоленным…. «Человек с хмурым лицом» так называлась эта сказка. Закончив читать, учитель отложил книгу в сторону, на край стола и, повернувшись к детям, начал рассуждать о главном герое притчи. Эрика плохо помнила его пространные речи. Только выпустившийся студент, кипящий энтузиазмом воспитать лучшее поколение, он говорил и говорил, а слова его обжигали слух, так горячи и полны надеждой они были. Все, что запомнила Эрика — как молодой человек водрузил свою худощавую ногу на чей-то стул и, вскинув руки, изрек: «Первое чувство, которое мир дарит человеку — любовь! Несчастен тот, кто не способен разделить ее с другими!». После этих слов Эрика почувствовала, как живот скрутило, на лбу выступил пот, а голова наполнилась странным звоном; она отпросилась в туалет, где просидела до конца урока, рыдая и извергая в унитаз недавно съеденный обед. Ее первым осознанным чувством была ненависть. Эрика ненавидела своих одноклассников, которые смеялись над ней из-за полноты и дразнили «хрюшкой», ненавидела учителей, наблюдающих за происходящим день за днем, но ничего не предпринимающих. Эрика ненавидела своего отца: он был обычным госслужащим со средней зарплатой. Вечерами, возвращаясь домой, отец брал из холодильника пиво и часами смотрел телевизор; он курил, используя по пачке в день, а еще имел отвратительное чувство юмора. Эрика ненавидела отца — он примирился со своей жизнью и не хотел ничего менять, его устраивали вечера с дешевым пивом перед старым ящиком и вонючие сигареты, которые он выкуривал, сидя в туалете. Ему было все равно, что Эрике не нравился дым, что приходилось проветривать за ним, широко открывая окна и впуская ледяной воздух гулять в комнатах. Но больше всего раздражали попытки отца влезть в чужую шкуру, что явно была ему велика — он рассуждал о политике и экономике страны с умным видом, выдавая фразы, услышанные из телевизионных передач. Девушка считала его жалким неудачником. Мать Эрики работала врачом в местной больнице и руководила своим частным центром. Она уходила из дома полвосьмого, а возвращалась в час ночи, иногда забывая об обеде. Утром она готовила завтрак и обед, чтобы не волноваться о том, чем будут питаться девушка, отец и младший брат. Она каждый день мыла полы во всем доме и была единственной, кто вообще убирался; она читала книги о саморазвитии, была подписана на лекции знаменитого гарвардского профессора, обучающего ораторскому искусству, и дополнительно занималась на курсах руководителей. Ее Эрика ненавидела за убеждение о святости и нерушимости брака. Мать платила за все в доме, отец же иногда покупал продукты, она оплачивала подготовительные курсы Эрики и спортивную секцию брата, отец же… покупал пиво. Однажды, давя прыщи в ванной, Эрика услышала телефонный разговор матери с младшей сестрой. Мама жаловалась на то, что не относится к мужу должным образом: не уважает его и считает неудачником. Она винила свою гордыню в том, что ее брак оказался полным провалом. Той ночью Эрике приснилось, как ее мать обматывает себя цепями. Цепи натягиваются в разные стороны, разрывая ее кожу и выпуская внутренние органы наружу. Девушка проснулась, зажимая рот руками, чтобы не закричать. Но больше всего Эрика ненавидела себя. За то, что испытывала такие чувства к людям, которые подарили ей жизнь, тепло, кров и еду; за то, что презирала слабых учителей и злых детей; за то, что была толстой и не могла сбросить вес, чтобы стать счастливой; за то, что жалела себя и была слишком слабой, чтобы прекратить это. Ненависть пришла к ней вместе с первыми осознанными мыслями. Когда Эрика научилась думать и рассуждать, то увидела, в каком дерьме живет. В библиотечных книгах по психологии, которые иногда листала девочка, писали, что ненависть — не противоположность любви, а часть ее. Вот только в тех книгах ничего не было сказано о таком виде любви, когда ты хочешь убить своих родителей. Возможно, пойми это Эрика позже, у нее нашлись бы силы покончить с собой. Но девочке было одиннадцать, странные вещи из мира взрослых не заводили ее в тупик, так что вскоре она примирилась со своими мыслями и чувствами и ненавистью, поселившейся внутри. А затем наступил тот день, когда она решила исчезнуть. Эрика стояла на крыше школы, держась руками за перила. От холодного ветра замерзли пальцы, девушка встала на носочки, чтобы посмотреть вниз. Школьный двор казался совсем небольшим, одноклассники, расходящиеся по домам, — лишь жалкими сошками, а учителя — муравьями, копошащимися снаружи у школьных ворот. Эрика подняла голову, подставив лицо последним теплым лучам заходящего солнца, усилившийся ветер задирал ей юбку, кожа покрылась мурашками. Девушка подумала о том, что неплохо бы надеть пиджак, завязанный на поясе. Внезапно Эрика покачнулась… и едва не свалилась вниз. Она прижалась к перилам, чувствуя бешеный стук сердца, а затем перелезла обратно через перила. Ненависть и любовь к собственному телу, жалость к прошлому и сухие надежды на будущее. Эрика понятия не имела, что делать, она не хотела и не собиралась возвращаться домой, она знала, что отца не волнует ее отсутствие, а мать оторвется на ней, вернувшись со второй работы. Они хотели, чтобы она исчезла, Эрика чувствовала это, знала, слышала. Они рассчитывали семейные финансы, не включая траты на старшую дочь, они не брали ее с собой, когда куда-то собирались, молчали, даже если Эрика сидела с ними рядом и могла услышать их невнятный шепот, они хлопали дверьми перед ее носом и не оставляли еду. Родители вычеркнули Эрику из своей жизни. Поэтому она побежала. Сначала медленно, чтобы не сбить дыхание, а затем все быстрей и быстрей, словно за ней кто-то гнался. Девушка бежала все дальше и дальше, оставляя позади свой дом, семью и школу. Так она попала в Гонсён.