Гонсёнские девушки

Казалось, война должна начаться немедленно, на следующее же утро после собрания. Дом окружат разъярённые якудза с зажатыми в зубах ножами, в поношенных рваных костюмах и волосами, пропитавшимися склизким блестящим гелем, они будут вооружены мечами, пистолетами и битами, а глаза будут сверкать как у хищников, нашедших отставшую от стада жертву. Якудза откроют огонь, разбив вдребезги окна, или вломятся в дом, жаждущие крови и уверенные в том, что смогут пролить ее здесь. И тогда… женщины дадут им бой. Но день сменялся следующим, солнце продолжало подниматься и садиться, снег начал понемногу таять, заполнив улицы запахом стоячей воды, а атаки все не было. Но дни, полные блаженного покоя и тишины, нисколько не радовали женщин Гораи, заставляя их все больше сомневаться, мучиться от неизвестности и ждать. Ожидание было ужасно. Оно выматывало женщин, не знающих, куда направить энергию, место которой постепенно занимал страх. Теперь группы патрулировали Гонсён три раза в день, девушки ходили по десять человек, стараясь не удаляться друг от друга слишком далеко, снимать форму перестали совсем. Эрике казалось, что Гонсён впал в долгую зимнюю спячку, как зверь, требующийся в отдыхе, чтобы восстановить свои силы и весной опробовать их, вернувшись к жизни. Из окон ее комнаты, выходящей на город, больше не был виден свет, обычно льющийся из соседних домов, магазины стали закрываться раньше, несколько раз девушка замечала людей в спешке собирающих вещи и грузящих их в маленькие разноцветные фургончики, торопливо переваливающиеся на дорогах. Ночи стали совсем тихими. Безлюдными. Они больше не видели обывателей, беспечно прогуливающихся с собаками, обожающими нюхать подолы юбок и пытаться запрыгнуть на руки, перестали встречаться и люди, медленно бредущие домой после насыщенного трудового дня, тяжело волоча за собой кожаные кейсы, набитые, по-видимому, головами поверженных врагов. Теперь все, что слышали женщины — шорохи кроссовок по дорогам, шелест юбок и постукивание бит друг о друга от слишком тесной друг к другу ходьбы. Даже шепот стал редкостью. Вместе с закрывающимися магазинами и бегущими людьми перестала поступать еда. Казалось, их отрезали от остального мира, запирая в своей клетке, ключ от которой был увезен вместе с последним обывателем. Тетушка больше не ворчала, женщинам приходилось есть один рис, экономя каждый лист салата, имбирь и рыбу, соевый соус подавался только на ужин в отдельные дни, а чай закончился. Эрику пугала накаляющаяся обстановка, заставляющая постоянно держать нервы на взводе, ей не нравилось носить бинты, перетягивающие лицо и лишающие возможность говорить, не нравилось брать повсюду с собой биту, ставшую ее правой рукой и пугливо озираться по сторонам, когда они патрулировали улицы. Она чувствовала, что усталость и страх берут свое, и замечала то же выражение лиц и у других женщин, но молчала, упорно таская за собой биту и продолжая идти по темным улицам. Однажды во время одного из завтраков, когда Эрика сидела, перебирая палочками пресный рис в пиале и чувствуя уже подбирающуюся к горлу тошноту, приходившую все чаще с каждым днем, Дзирако, только вошедшая в столовую, села на свое место во главе стола и, поприветствовав женщин, взяла в руки свою пиалу, полную такого же безвкусного риса, как и у других женщин. Дзирако замерла, посмотрев на девушек, нехотя ковыряющихся в своих порциях и морщащихся, стоило сделать глоток горячей воды из стакана. Тогда Дзирако отставила свою пиалу и, выпрямив спину, сказала: — Самое страшное, что есть в человеке — это голод. Порой, он толкает нас на чудовищные вещи, поплатиться за которые можно только смертью. Голод живет в каждой из нас, он родился и живет вместе с человеком, эволюционирует и подстраивается под любые условия нашей жизни. Единственное, что остается присуще голоду всегда — его неутолимость, невозможность вырвать или вычленить из себя, даже разобрав свое тело на крошечные кусочки, голод останется, впитавшись в клетки нашей кожи, слившись с нашей кровью, поселившись в костях и мыслях. Дзирако крепче сцепила сложенные на коленях руки, в последнее время она сильно похудела, волосы истощились и сильно выпадали, оставаясь на кимоно и подушке, мешки под глазами стали заметней, а ключицы выпирали из-под кимоно, кожа обтянула их, как пленка, став сухой, грубой и приобретя желтоватый оттенок. Дзирако сделала глоток воды, сморщилась и продолжила: — Сейчас вам страшно, ожидание худшего и неизвестность нашего положения пугают вас, постепенно истощая и тем самым медленно убивая. Страх, голод, отчаяние, тревога, желание сдаться…. Но вы не должны опускать руки или забиваться в углы, боясь высунуть нос на улицу, худшее уже произошло — когда-то вы уже сделали свой первый вздох. Сейчас ваша задача — продолжать дышать любой ценой. Говорить, кричать, есть и пить, общаться, крепко стоять на ногах и бежать. Не позволяйте страху или голоду одержать победу и захватить тела, превратив вас в послушных, слабовольных кукол, не переставайте чувствовать, жить. Ешьте, пейте и говорите, несмотря на сдавливающие лицо повязки. Когда-то Гораи надели их специально для того, чтобы помнить, каких усилий стоит женщине быть услышанной, так что не смейте забыть об этом или умирать, унося свои знания с собой. Дзирако замолчала и под всеобщую тишину медленно взяла свою пиалу в руку и съела немного риса. Прожевала и положила в рот еще немного, запив глотком воды. Эрика повернулась к своей порции, одиноко стоящей у края стола, она взяла теплую пиалу в руки и заставила себя съесть немного. Затем еще и еще. Нет, она определенно не собирается сдаваться или позволять своим низменным инстинктам одерживать вверх. Девушка отпила воды и, сморщившись, съела еще риса.

***

Вечерами Дзирако с Эрикой сидели за столом, прижавшись друг к другу и тихо говоря. Они обсуждали прочитанные когда-то книги и просмотренные фильмы, смешные и глупые моменты из прошлого, любимые виды птиц и голоса актеров, услышанные по радио. Эрика клала голову на плечо Дзирако, позволяя девушке, нежно придерживающей ее за талию, запускать пальцы в волосы и осторожно потягивать их, накручивая. В такие моменты Эрика закрывала глаза и, прислушиваясь к тихому голосу Дзирако, чувствовала ее ровное сердцебиение. Сердце, охраняемое грудной клеткой и тонкой пленкой кожи, продолжало биться, гоня кровь по артериям и венам, доставляя ее органам, поддерживая жизнь. Обычно девушка так и засыпала, положив голову на плечо любимой, слушая стук ее сердца и успокоенная мыслью, что все в порядке. Затем наступал миг, когда Дзирако спрашивая Эрику о чем-то, понимала, что та заснула и, улыбаясь, осторожно высвобождала свое плечо из-под головы девушки, аккуратно подкладывая под нее футон и укрывая одеялом. Проведя некоторое время, просто наблюдая за спящей Эрикой, Дзирако гасила свет и осторожно ложилась рядом с ней, бережно целуя ее в уголок губ и медленно погружаясь в беспокойный сон. Война, которую так ждали и боялись Гораи, началась на следующий день. Опустевшие прилавки закрытых магазинов, запертые двери покинутых в спешке домов и замолчавшие улицы. Гонсён, сделав последнее усилие, вздрогнул, извергая из себя все самое ужасное, что кишело в его темных подвалах и подворотнях. Якудза наводнили заснувшие переулки, вырастая из темных коридоров покосившихся зданий и появляясь из-за углов, вооруженные битами, ножами и мечами, они, весело перебрасываясь незначительными фразами и разминая руки, шли к дому Гораи. Топот их грязных ботинок, шум режущих слух мужских голосов, даже их неприятный запах пота вкупе с выпитым алкоголем, были услышаны задолго до приближения толпы к порогу сукебана. Женщины, которые патрулировали район ранним утром, в спешке вернулись в Гораи, красные от быстрого бега, жадно глотающие воздух, со съехавшими на подбородок бинтами, увидев их, девушки не стали ничего спрашивать. Их глаза, выражения лиц, руки, сжимающие рукоятки бит до побелевших косточек, и ноги, готовые в любой момент сорваться с места, говорили за них. Женщинам оставалось только затянуть бинты потуже и перехватить биты поудобней. Было совсем раннее утро, солнце лениво поднималось, прилагая бесполезные усилия согреть холодными лучами лежащий на дорогах снег. На серой стене соседнего здания трепыхались выцветшие листовки, приклеенные несколько месяцев назад. Предложения о продаже котят, покупка автомобилей и сдача в аренду земельных участков. Такие обыденные объявления, на которые обычно не обращаешь внимания, теперь казались посланниками другого мира. Из носа Эрики вырывались струйки белого пара, она переминалась с ноги на ногу от холода, чувствуя, как в мышцы впиваются сотни остро заточенных клинков. Девушка озиралась по сторонам, стараясь запомнить как можно больше деталей: скрюченное дерево, растущее в саду, разбитое окно в соседнем доме, табличка с надписью о закрытии с ошибкой на двери соседнего магазина. Жажда жизни внезапно наполнила все ее существо, заставив полюбить все, что ее окружает. Дзирако стояла рядом, смотря на рассветное небо и медленно выдыхая тонкие струйки пара через нос. Казалось, ее мысли не принадлежали этому мгновенью, Дзирако была далеко-далеко, там, куда не могла попасть даже Эрика. Может, она думала о своем прошлом, что привело ее в этот дом, или гадала, сможет ли увидеть следующее поколение женщин, что обязательно придет к порогу Гораи в поисках поддержки, понимания и ответов на множество мучающих их вопросов. Эрика осторожно коснулась холодной руки девушки, и Дзирако, не поворачиваясь к ней, сжала ладонь. Женщины разделились на четыре группы, ставшие против дома. Эрика с Дзирако находились у восточной стены здания, напротив главной дороги, широко разлившейся по всей улице. Каменный угол здания, на который обычно мочились собаки, ничем не примечательный, внезапно приковал к себе внимание нескольких десятков женщин. Эрика вздрогнула, из-за поворота показалась головка железной биты, затем бита вытянулась во всю длину, и на дорогу вышел человек в старых рваных джинсах и небрежной мятой рубашке, заправленной за пояс. Девушка похолодела. За одним мужчиной показались десятки других, как муравьи они шли, дыша друг другу в затылки, появляясь из-за угла. Мужчины с битами и ножами, свисающими с ремней, небрежно сплевывали, бросали окурки на землю и, не останавливаясь, топтали их. Эрика с ужасом наблюдала, как их становится все больше и больше, вскоре якудза заполонили всю улицу. Их глаза смотрели вперед, прямо на Гораи, и девушка без труда прочитала в них голод крови. «Если, даже расчленив себя, этот голод нельзя изничтожить, остается только выбить его из их душ» — Эрика перехватила биту, крепче сжав рукоятку. Внезапно Дзирако наклонилась к ее уху и что-то прошептала, но девушка не смогла расслышать слов из-за криков, раздавшихся на противоположной стороне. Дзирако выпустила руку Эрики и двинулась вперед, шагая навстречу мужчинам. Девушка вместе с остальными последовала ее примеру. Мужчины тоже ускорились, перехватывая биты и мечи. Расстояние стремительно сокращалось. Тридцать метров… двадцать пять… двадцать… Эрика уже могла разглядеть выражения их лиц, каждую складку и морщинку, всколыхнувшую в ней гнев, ярость и отвращение. Десять… пять. Один из мужчин замахнулся битой, ударив крайнюю девушку по ребрам, Эрика услышала ее крик и, не раздумывая, бросилась вперед, сбив ближайшего якудзу на землю. Группы смешались, женщины, стоя плечом друг к другу, старались отбивать удары, обрушившиеся на них со всех сторон. Число якудза явно преобладало, но Эрика, рьяно защищавшаяся и атаковавшая сама, словно не замечала этого. Она чувствовала Дзирако, сражающуюся рядом, видела, как она раскроила череп какому-то парню, и этого было достаточно. Эрика рванулась вперёд, размахивая битой, и чувствуя сыплющиеся на нее удары, от которых перехватывало дыхание. Она достала нож, зажав его в левой руке. Якудза теснили их к дому. Девушка сделала выпад вперед, ударив какого-то парня по плечу, он закричал и тут же был отброшен другими мужчинами. Эрика выбросила руку с ножом вбок, воткнув его в живот какому-то якудза, пальцы окатила волна теплой крови. Девушка тут же вытащила ладонь и, развернувшись, ударила его битой по голове. Раздался чавкающий звук, и мужчина, как подстреленный, упал на снег. Эрика с трудом увернулась от удара биты другого парня, задевшего ее по руке, он наступал и наступал, девушка отскочила в сторону и, уклонившись от очередного замаха, вонзила нож ему в бок. Дыхание сбилось, сколько бы Гораи не бились, якудза не становилось меньше, казалось, они вырастали из-под земли, Эрика была оглушена раздающимися со всех сторон криками боли и ужаса, она видела, как людей растаптывали на снегу, как закалывали, как добивали…. Странно, но тошнота не подкатывала к горлу, заставляя рот заполниться кислой слюной, живот не скручивало, а руки не опускались. Просто для этого не было времени. Эрика продолжала биться, даже когда солнце стояло прямо над ними, она уклонялась и рвалась вперед, ее отбрасывали, били, вырывали волосы клоками и сбивали с ног, но девушка продолжала упорно подниматься и бросаться вперед. Ее руки были теплыми из-за человеческой крови, постоянно омывавшей их, юбка и кофта пропитались потом и отяжелели. Эрика делала выпады снова и снова, размахивала битой и попадала в цель. Девушка не успела заметить, как полем боя стал порог их дома. Ряды якудза начали редеть, и Эрика бросила все свои силы на способствование этому. Она перестала замечать с кем сражается бок о бок, Дзирако давно пропала из виду, перед глазами стояли только злобные рожи якудза, старающихся сбить ее с ног, чтобы добить на земле. Наконец, перед девушкой остался единственный парень, прыгающий из стороны в сторону, как гиена, нашедшая раненого детеныша. Эрика тяжело дышала, чувствуя пульсирующую боль в каждой клетке ее тела, пальцы ног уже начали неметь, каждый шаг давался с необычайным трудом, впервые бита показалась ей такой тяжелой, как в самый первый раз, что она взяла ее в руки, возможно, даже тяжелее. Якудза не торопился нападать первым, он перехватывал кинжал с длинным лезвием, с которого скатывались тонкие струйки густой крови, из руки в руку, явно оценивая и прикидывая план действий. Девушка заметила, что на нем мятый черный костюм с безвкусной грязно-желтой рубашкой с оторванным воротником, правую ногу мужчина как-то странно подбирал под себя, стараясь не наступать на нее, а еще на нем были солнцезащитные очки, Эрика усмехнулась, чувствуя, что даже это незначительное усилие вызывает у нее боль. Тут якудза внезапно рванулся вперед, направив лезвие кинжала прямо ей в живот. Девушка отпрыгнула в сторону, закрыв себя битой, мужчина отскочил и вновь бросился на нее, Эрике пришлось отступить, свой нож она оставила в ноге какого-то парня еще несколько часов назад. Якудза размахивал кинжалом, приседал и бросался на нее сверху. Девушка с трудом отбивала его атаки, понимая, что он прижимает ее к стене дома. Мужчина почти загнал Эрику в угол сада, когда она сделала последнюю попытку одержать вверх, присела и бросилась вперед, ударив его битой по голени. Якудза вскрикнул и повалился на землю, продолжая яростно орудовать кинжалом, девушка ударила его выше бедра, он закричал снова и бросился на нее. Эрика не успела встать или уклониться, она замахнулась и ударила его по голове, развернув ее в обратную сторону. Мужчина вздрогнул и тут же свалился на землю, из его носа, ушей и рта потекла кровь, разъедающая снег. Девушка тяжело дышала, смотря на безжизненное тело, тут тошнота встала комком в горле, и Эрику вырвало. Она не могла остановиться, извергая из себя все, что когда-либо ела вместе со страшными воспоминаниями о сегодняшнем дне, который навсегда вычеркнет из календаря. После того как девушка немного пришла в себя, она попыталась подняться, но резкая боль, пронзившая все тело, заставила ее упасть обратно в снег. Из длинной раны на левом плече струилась кровь, ноги не слушались, а руки так болели, что невозможно и подумать о том, что она когда-нибудь еще сможет держать ими палочки для еды. Глаза заволокла кровавая пелена, кажется, у нее где-то рана ближе к затылку. Эрика протянула руку и коснулась слипшихся волос. Девушка выдохнула и повалилась обратно в снег. Она не может идти, не может ползти, не может кричать или плакать…. Эрика посмотрела на небо, окрасившееся в закатные цвета, солнце уходило на западный фронт, но завтра оно встанет вновь, словно этих событий и не было. Словно все живы…. Мысль, родившаяся в ее сознании, была страшней любой боли. Девушка почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Скольким… скольким удалось выжить? Дзирако! Дзирако! Дзирако! Что с ней?! Где она?! Но вокруг царила тишина и обманчивый покой. По щекам Эрики заструились горячие слезы, согревающие щеки, она плакала и плакала, не в силах вытереть глаза, начавшие слипаться. Все, чего сейчас хотела девушка — немного отдохнуть, ее дыхание стало глубже и ровней, пульс постепенно замедлял свой бег, успокаиваясь. Эрика закрыла глаза и уснула, перестав чувствовать колющийся холод снега и боль, что пульсировала в мышцах и сердце.

***

Девушка медленно разлепила глаза. Тело также ныло и болело, но теперь она лежала в каком-то темном, маленьком помещении с низким потолком; комнату заполнял запах плесени, сырости и чего-то еще… Эрика вдохнула холодный воздух и с трудом повернула голову, встретившись глазами с остекленевшим взглядом какой-то девушки, ее лицо застыло в ужасной гримасе, рот изогнулся в странной ухмылке, глаза широко открыты, а брови подпрыгнули вверх. Эрика похолодела и закричала. Ее окружали трупы девушек, убитых в недавней битве. Их формы были залиты кровью, подолы юбок оборваны, некоторые находились без блузок с ужасными ранами на животе и груди. Эрика кричала и кричала, ужас и страх, наполнявшие ее нашли выход наружу. Девушка кричала до хрипоты и слез в глазах, она зашлась в сильном кашле и только тогда остановилась. Внизу послышались торопливые шаги, топот, шум и гомон, где-то рядом начала трястись лестница, пол задрожал, когда двери отлетели к стене, и комната заполнилась ярким, слепящим светом, Эрика невольно зажмурила глаза и отвернулась. — Она жива! Жива! — Удивительно! Чудеса Господни поистине непостижимы для разума человеческого…. — Заткнись, Сава, это ты диагностировала ее смерть. — Сложно назвать человека живым, если у него нет пульса…. — Эй, девочки, она плачет! — Набирайте ванну, несите сменную одежду и теплые одеяла! Живо, живо, живо! — Н-да, а то отправиться на тот свет во второй раз как-то…. Эрику била дрожь. Женские голоса, такие яркие и громкие, оглушающие и согревающие, говорящие о том, что кто-то, хотя бы кто-то сумел уцелеть. Девушка не могла перестать улыбаться и смеяться сквозь слезы своему везению, она чувствовала, как несколько ловких руки быстро освобождают ее от прилипшей тяжелой одежды, моют, оттирая приевшуюся грязь и кровь, растирают замерзшие конечности, одевают в чистую, сухую одежду, закутывают в несколько одеял и отпаивают каким-то горячим напитком с явной примесью чего-то не для несовершеннолетних. Эрика сидела в небольшой, уютной комнатке, освещенной теплым светом ламп и наполненной ароматами сладких благовоний, каждый участок ее кожи был заботливо покрыт несколькими слоями одеял. Девушка расположилась у низенького стола, скрестив ноги, и делала маленькие глотки из широкой глубокой кружки темно-зеленого цвета. — Тебе очень повезло, Эрика — сказала сидящая напротив госпожа Фукуи, ее левая рука, как и большая часть лица, была забинтована, повязки выглядывали и из-под кимоно. Она пила из такой же кружки, как у Эрики, неспешно спрашивая ее о том, что она помнит. — Можно и так сказать — тихо ответила девушка, всматриваясь в дно своей чашки. — Якудза забились обратно в свои подвалы, Хиганбана разбита, но и Ангелы с Гораи понесли действительно большие потери… понадобится немало времени, чтобы мы смогли зализать свои раны…. — Вы знаете, где Дзирако? — спросила Эрика, отставив кружку и смотря в единственные уцелевший глаз госпожи Фукуи. — Эрика… я… она… — женщина смешалась и сделала еще глоток, девушка не отводила глаз, настойчиво ожидая ответа и не спеша помогать ей. Наконец, госпожа Фукуи нашла в себе силы продолжить. — Дзирако… не нашли. Ни ее тела, ни какой-либо вещи, принадлежащей ей. — Эрике на секунду показалось, что она падает в какую-то глубокую, темную бездну… — С одной стороны, это может говорить о том, что она жива, но с другой, возможно, что… это всего лишь догадки. — Выдаем желаемое за действительное — прошептала девушка, уже перестав слушать. — Эрика, — госпожа Фукуи взяла ее за руку и слегка сжала, — я верю, что Дзирако жива. Она невероятно сильный и выносливый человек, думаю, если кто и может совершить невозможное, то только она. Уж Дзирако это под силу. Эрика кивнула, даже не попытавшись вникнуть в смысл сказанных госпожой Фукуи слов. — Как сильно пострадали Гораи? — спросила она. — Гораи… — женщина отстранилась. — Гораи полностью уничтожен. От дома почти ничего не осталось, а выжить удалось лишь нескольким… единицам, Эрика. — Кому? — шепотом спросила девушка. — Тебе и… еще пятерым девушкам… если считать Дзирако. Сначала Эрика подумала, что неверно поняла слова госпожи Фукуи, но ее взгляд и выражение лица заставили девушку поверить, что все, что она услышала — правда. Она в реальности, она все еще может испытывать чувства и эмоции. Она жива, черт возьми. Эрика не смогла даже заплакать, казалось, у нее больше не осталось слез, чтобы рыдать, девушка лишь опустила голову и, крепко зажмурив глаза, постаралась отбросить как можно дальше от себя воспоминания, замаячившие перед глазами. Завтраки, обеды и ужины, что они разделили вместе, их гостиная, в которой женщины, прижавшись друг к другу спали, игры в саду, постоянное ворчание тетушки, сцепленные руки, их голоса, тела, выражения лиц, мечты и желания…. Мертвы. Они больше никогда не соберутся вместе за одним столом, чтобы поболтать о прошедшем дне, подкалывать друг друга и смеяться. Ее дом разрушен и уничтожен, те, кого она любила, убиты…. Эрика снова одна в этом мире. — Госпожа Фукуи, у меня к вам просьба. — Да? Конечно, я постараюсь исполнить любую твою прихоть, только ска…. — Мне нужны деньги, теплые вещи и небольшой термос. — Прости? — Если термоса у вас не найдется, подойдет и супница. Госпожа Фукуи оторопела, она растерянно смотрела на Эрику, очевидно думая, что та съехала с катушек, но девушка и не думала терять крышу, она повторила свою просьбу, и женщина, не понимая, зачем она это делает, согласилась.