Гранд-Шафф кафе

      Филипп не мог заснуть. В детстве ему давали вино, чтобы он не плакал и спал, но сегодня он, наверное, выпил слишком много.        Ему разрешили чуточек вина по случаю двадцать первого дня рождения Норберта — его самого старшего брата, но Филипп, видимо, этот самый чуточек перебрал. Взрослые часто говорили слово «похмелье». Как это действует он не знал, но чувствовал, что недолго осталось узнать. Ещё одна тайна взрослого мира откроется для него. Совсем недавно Филипп начал их считать: если он всё-таки уснёт и проснётся с «раскалывающейся башкой», то она будет тридцать пятой.        Луны совсем не было видно за облаками, но если бы она вышла, то, он уверен, осветила бы всю комнату.        Филипп сел в кровати, босые ноги коснулись жёсткого ковра. С закрытыми глазами он ступнями попытался нашарить тапочки, но не нашёл и решил идти без них. Главное: тихо, чтобы не разбудить Нормана. Но, открыв глаза, он не увидел брата на соседней койке. Может, старшие ещё не легли? Прислушавшись, Филипп не услышал ни голосов, ни музыки, ни чего-либо ещё, что говорило бы о том, что торжество продолжают без него.        Кровать осталась незаправленной, со смятой простынёй. Полежали и встали. Может, Нормана тоже мучает бессонница?        Филипп вышел в коридор. Там ковра не было, и от холодного пола его пробрала дрожь. Заглянул вниз, в кафе, но там — пусто. Он слышал храп дяди Фота, похожий на похрюкивание, из-за приоткрытой двери доносилось сопение Катерины.        Вдруг из мастерской послышалось шуршание. Как будто кто-то копошился средь инструментов, гаечек, болтиков и деревяшечек. Филипп осторожно, на цыпочках, подошёл к двери, приоткрыл её, молясь, чтобы петли не заскрипели. Там, спиной к нему, стоял Норман, разбираясь в механическом барахле, мусоре с верстака. Взял отвёртку, что-то подкрутил.        Филипп бесшумными шагами спрятался за столом в центре комнаты. Несколько опилок полетели вниз, как пушинки, Филипп чуть не чихнул, но сдержался.        А Норман всё работал за верстаком. Подкручивал, чистил наждачкой. Это очень важно, если ему надо было заняться этим именно сейчас. Это что-то очень важное и срочное. И секретное.        Работать в мастерской одному невозможно: она практически никогда не бывает пуста. Даже если отбросить Филиппа (всё-таки он больше времени проводит в кафе) и Норберта, то дедушка здесь чуть ли не живёт. Постоянно проверяет, в порядке ли инструменты, чисто ли на верстаках, и за те опилки можно схлопотать не по-детски (если к Филиппу вообще применимо это «не по-детски»).        Так бы Норман работал при всех, не скрываясь, но это что-то особенное, если его брат, так любящий поспать в последнее время, жертвует сном ради работы. Хотя понятно теперь, почему он полюбил спать.        Норман вышел. Вдруг бросил всё и ушёл, не заметив Филиппа. Он вернётся, раз оставил всё тайное так, не спрятав и даже не прикрыв. Прислушавшись к шагам, Филипп понял: он пошёл вниз по лестнице, наверное, ещё завернул в кафе.        Голова уже не болела. Вместо неё пришло новое чувство, только вот Филипп забыл, как оно называется. Любо… Любознательность? А, точно — любопытство!        Он подкрался к верстаку. На нём, среди тряпок, отверток и прочего лежали… часы? Карманные часы? Какая ерунда. Стоило ради этого рисковать? Скорее всего, это такой запоздалый подарок Норберту. Но Норман уже подарил ему, кажется, книгу. Чёрт, надо быстрее уходить отсюда, пока Норман не пришёл. А если он зайдёт в комнату…        Тут тучи на улице разошлись, открыв луну. Белый свет ударил в окна, осветил мастерскую. Луч попал на стекло часов и отразился прямо в его глаза. Тогда он невольно посмотрел на них.        Раз, два, три.        Любопытство проснулось, снова. Трёх циферблатов у часов он ещё никогда не видел. Три пары стрелок: золотые, серебряные и бронзовые, под цвет цифрам. На свету они весело переливались, будто поигрывая с Филиппом. Он сразу заметил, что ни на одном циферблате время не было точным. И сразу услышал шаги возвращающегося Нормана.        Пришлось бросить занятную вещицу и спрятаться обратно за стол. Брат принёс большую коробку, начал разбирать её. Доставал бумаги, раскладывал их на столе, убирая гаечки и болтики.        Филипп решил, что пора уходить. Вряд ли Норман в скором времени уйдёт, а если и уйдёт, то где гарантия, что не зайдёт в их комнату и не увидит, что его ненавистного младшего брата нет в постели?        Вернувшись в комнату, Филипп лёг в кровать. Норману семнадцать, можно ли считать его взрослым? Наверное, да, ведь взрослые, чья взрослость не даёт в себе сомневаться, говорят, что Нормана надо слушаться. И сегодня он узнал его тайну.        Значит, она будет тридцать пятой.