Гранд-Шафф кафе

      Когда Винзенз был малышом, он обожал приезжать к бабушке и дедушке. Не столько он любил бабушку с дедушкой, сколько любил город.       Со всеми звуками, запахами и бликами, город представлялся Винзензу сказочным, сошедшим со страниц книги, в которой ловили снарков (его любимой, кстати). Узкие и широкие улочки переплетались лабиринтом, в котором можно было ходить бесконечно, озираясь на дам в смешных шляпках с перьями и их спутников в длинных цилиндрах.       А часы! Какие чудные главные часы! Если встать на площади и хорошо прислушаться, абстрагировавшись от шума, можно было слышать, как стрелка нервно выстукивает секунды. А уж когда они отбивали час, их можно было слушать в любой точке города. Винзенз специально тащил родителей на отшибы, чтобы прислушаться к тому, как содрогается воздух.       Но именно сейчас он ненавидел город. После двух дней в поезде они наконец-то прибыли сюда среди ночи, и, как только Винзенз лег на кровать, сразу же заснул.       Ему снилось странное. Он бежал по коридорам шахты, спотыкаясь о шпалы, слышал стук колёс, голоса… Света не было. Ни один светильник не работал, только вдалеке факел, отголосок предков, мелькал оранжевым, только на этот огонь он и мог бежать. Его свет в конце тоннеля. Или свет Реджина? Когда оставалась пара метров до конца, Винзенз оступился, выставил руки перед собой, но они провалились в пустоту. Вместе с ним.       Теперь он стоял посреди улицы на возвышении. Вокруг собрались люди. Приглядевшись, он приметил знакомые лица отца, матери, деда, бабушки и всего семейства… и дяди, дяди особенно. Дедерик смотрел на него, оскалившись в подобии улыбки, облизнул нижнюю губу. Он опять прикусил язык и губа стала красной от крови. Винзенз видел ещё много лиц, близких родственников и дальних. В шахте все родственники, а его окружали только семьи из шахты… сейчас. Смотрели на него, кто-то плакал, кто-то кричал, только дед не показал ни одной эмоции, но тут его непроницаемое лицо содрогнулось, будто сменился кадр, и дед уже улыбался. Винзенз посмотрел вниз, на деревянные доски, и понял, что стоит на эшафоте.       Тело не поддавалось ему, колени подкосились, и голова медленно опустилась на плаху. Но до того, как его подбородок коснулся дерева, лезвие с грохотом опустилось, ободрав кожу на кончике носа. И ещё раз. Но это был звук не лезвия, а… груза? Бум-бум-бум.       Городские часы бьют восемь. Невероятно.       Закрыть бы это окно, чтобы не было этого отвратительного звука, но летом в городе ужасно жарко и душно, а ещё задыхаешься от этой пыли, брр-рр. Ещё одна причина ненавидеть город. Да, когда ты становишься старше, взгляды на любимые вещи меняются кардинально.       Кошмары — обычное дело для Винзенза, тем более что эти он видел уже не первый раз.       В дверь постучали.       Мать была сегодня невероятно бледная. Не выспалась? Увидев Винзенза, она мягко улыбнулась, и ему самому захотелось улыбнуться.       — Готовься к завтраку, дорогой. — По тону Винзенз чувствовал, что это не всё, но мама вдруг перестала улыбаться, будто что-то огорчало её. Это расстроило и Винзенза — ей нельзя огорчаться. — А после завтрака, — она опасливо оглянулась и прикрыла дверь, — после дедушка ждёт тебя к себе.       Так вот оно что. Стоп, что?       — Что? — так и спросил. — Мама, Анкэль Беккенбауэр ждёт меня к себе на ковёр?       — Что за выражения, Винзенз? Возможно, он хочет спросить, как у тебя дела, спросить про твои успехи в учёбе. Я уверена.       — Если бы он хотел спросить о моих успехах, то спросил бы у отца, зачем ему тратить время и звать меня из-за такой безделицы?       Мать улыбнулась. Одна из тех улыбок, которую используют, когда не знают, что сказать.       — Я уверена, что всё будет хорошо.       Когда мама говорила «я уверена» два раза за диалог, можно на сто и пять процентов полагать, что уверена она совсем в другом.       Мама подошла к нему, наклонилась, взяла его лицо в свои тёплые бархатистые руки, отчего его щёки сделались большими, как у хомячка, и поцеловала в лоб. Винзенз отпрянул (хотя ему было приятно): что за глупость, он уже давно не ребёнок. Как-то он сказал это при отце и тот со смехом ответил ему, что так говорят только дети.       За завтраком их было только двое: он и мама. Значит, папа первым пошёл к Анкэлю Беккенбауэру. Интересно, он решил сегодня всех расспросить об учёбе?       Оделся Винзенз подобающе случаю: коричневый костюм-тройка. Каждый Беккенбауэр носил костюм-тройку. И дед тоже, ему должно понравится, что Винзенз подражает предкам.       Он шёл по старым коридорам, проводя кончиками пальцев по стенам. Смешно, но каждый раз, как первый. Сколько им уже лет? Больше, чем любому ныне живущему Беккенбауэру.       Дом Беккенбауэров в городе отлично вписывался в общую архитектуру. Обычное пятиэтажное здание из коричневого кирпича, фасадом выходившее на узкую дорогу. Только, в отличие от других домов, над дверью было не название улицы, а надпись «Беккенбауэры», буквы которой, вопреки гнусным слухам, были не просто позолочены, а отлиты из золота.       Позолоченными в этом доме были только рамки у портретов и фотографий, да и те отливали бы из драгоценного металла, если бы они не сваливались. Винзенз остановился перед одной. Фотография, отличающаяся не только деревянной рамкой, но и своей изрядной потёртостью. Вдоль и поперёк проходили белые линии сгиба: до того, как впихнули в рамку, её носили в нагрудном кармане.       Дед и бабушка молодые, улыбающиеся. Анкэль на коленях держит ребёнка — мальчика лет семи. Он смеётся. Он — «маленький сорванец», любящий без разрешения кататься в вагонетках.       А надо было слушаться родителей.       Винзенз пошёл дальше. Иногда он любил задумываться о том, что было, если бы Реджин был жив. Если бы главным наследником был он. Впрочем, не надо думать об этом; он никогда не знал Реджина — тот погиб ещё даже до того, как родился отец Винзенза. А у дяди Дедерика спрашивать что-либо опасно. Мало ли как он отреагирует.       Вот оно. Тот самый коридор. Та самая дверь. Анкэль Беккенбауэр не просто позвал его спросить об учёбе. Он вызвал его на серьёзный разговор, возможно, что-то касающееся шахты. Нет, не «возможно», а «точно».       Дверь кабинета была особенная. Деревянная, с металлическими вставками, с золотой ручкой, но не было смысла тянуть за неё, ведь открывал её механизм. Дед сам открывал дверь, нажимая кнопку под столом. В ручке у двери была скважина: когда Анкэлю нужно было выйти и закрыть дверь или, наоборот, войти самому, у него был ключ, который он всегда носил на шее.       Бред, всегда думал Винзенз, пока не додумался до того, что по собственному желанию никто из посетителей Анкэля Беккенбауэра не сможет войти и выйти из кабинета, не нажав кнопку или не имея ключа.       И вот теперь она открылась, выпуская человека. Делала она это с ужасным скрипом — видно, давно не приглашали мастера. Странно, в прошлый раз Винзенз помнил, что она была в прекрасном состоянии. Неужели, дед, у которого всё идеально, допустил такое?       Винзенз спрятался за угол, но выходящий всё равно пошёл в другую сторону. Прихрамывающая походка, руки, сжатые в кулаки, как сжимал он их, когда злился, тёмные волосы, подтяжки и белая измятая рубашка — он даже не переоделся. Не спал? Или спал, как обычно, на столе, приложившись щекой к «важным» бумагам? В любом случае, Винзенз его узнал.       — Папа! — Мальчик подбежал к нему и взял за руку.       Отец в растерянности остановился, оглядываясь. Обернулся. Оглядел Винзенза.       — Надел костюм. Правильно. Молодец.       И поправил ему жилетку под пиджаком.       — Помнишь, что я тебе говорил ещё дома?       — Да.       — Повтори.       — Не опаздывать. Не заговаривать первым. Говорить учтиво и вежливо. Не переминаться с ноги на ногу, стоять прямо. Не прерывать его речи. Всё?       — Не озираться по сторонам. Смотреть ему в лицо, но не в упор, — продолжил отец, отряхивая Винзенза. — Говорить вежливо, но не боязливо. Решительно и чётко. Понял?       — Да, папа. А если у меня не получится?       Отец усмехнулся.       — Что у тебя может не получиться? Это всего лишь разговор, не экзамен, относись к этому проще.       — Сначала ты даёшь мне целый список правил, а потом говоришь: «Относись проще».       — Да. И ещё одно правило: не паясничай. Иди, чем быстрее это кончится, тем лучше. Я подожду тебя здесь.       Папа хотел потрепать его по голове, как обычно, но Винзенз тщательно причёсывался целых десять минут, поэтому позволил только погладить себя.       — А если дед захочет говорить со мной целый день?       — Вряд ли, но всё равно подожду, не волнуйся.       Винзенз подошёл к двери вплотную, дышал прямо в дерево.       — Постучи! — напомнил отец.       Да, постучать… Как он мог забыть. Ладони запотели и задрожали, сердце билось где-то на уровне пяток.       Дверь заскрипела и медленно начала ползти в сторону. Винзенз не стал дожидаться, пока она полностью отъедет, а проскользнул в щель.       В кресле сидел Анкэль Беккенбауэр. Винзенз с неудовольствием заметил, что тот потолстел, обрюзг, поседел. Правда, свои знаменитые закрученные усы он подкрашивал, но обвисшую кожу назад не втянешь. Тёмно-карие глаза с золотыми крапинами, особенность Беккенбауэров, поблёкли. Он постарел. А Винзенз? Винзенз повзрослел.       И теперь этот старик даже не обращал на него внимания. Раз нельзя заговаривать первым, сколько же нужно ждать, пока он заговорит?       Винзенз, несмотря на запрет, осмотрелся. Кабинет Винзенз видел не первый раз, но только снаружи: аккуратно заглядывал, когда дверь открывалась — большего себе не позволял. Ему всегда хотелось узнать: кабинет, если ты внутри, такой же, как если ты снаружи?       Он стоял на шкуре коричневого медведя, мордой лежащего к ногам деда. Справа был камин, перед ним несколько кресел и золотой глобус. Алексей говорил, что это глобус с секретом: внутри там стоят бутылки отборного алкоголя, но Винзенз знал, что там есть ещё кое-что.       В другом конце комнаты, во всю стену висела карта шахты. Со всеми сплетениями, узлами, месторождениями. И красным цветом были отмечены их коридоры, коридоры Беккенбауэров. Винзензу закралась мысль, что любой, кто видел её, сразу подмечал, что красного до бесстыдства много.       В центре стоял огромный дубовый стол, изрядно попортившийся за несколько поколений, но насколько Винзенз знал, дед распорядился снова покрасить и покрыть его лаком. Особого успеха этого не дало: появились новые царапины и… что это? Детский мелок? Оллард…       На стене позади стола висело огромное полотнище — символ самолюбия и тщеславия. Понятия, применяемые к человеку, но это один из случаев, когда ими описывают целое семейство.       Золотой слиток на коричневом поле — герб Беккенбауэров. Единственной семьи из шахты, у которой был герб. Единственной семьи из города, у которой был герб.       Он, правда, появился ещё до Винзенза и даже до Анкэля. Раньше все имели гербы, но отказались, как от пережитка прошлого. Кроме Беккенбауэров.       Наконец, дед оторвался от газеты.       — Здравствуй, Вин. — Вин? Он что, смеётся над ним? Или это специально, чтобы взбесить его? Даже мать уже не зовёт его Вин.       Но о правилах этикета забывать нельзя.       — Здравствуйте, дедушка, — произнёс он, и его тело вдруг напряглось, свело каждую мышцу.       Анкэль не предлагал ему сесть. Да Винзенз и сам понимал — кресло не для него. Оно для важных гостей: для тех, кто равен ему по статусу, для тех, кто принесёт пользу и выгоду или для тех, кого нужно было посадить в кресло, чтобы тебя не посадили в тюрьму. Не для мальчишки.       Дед тоже начал его рассматривать. Сначала внимательно вглядывался в лицо, хмурился, выгибал брови и щурился. «Подойди ближе», — сказал он, делая зазывающий жест рукой. Винзенз шагнул вперёд на пару шагов — дальше не посмел, но и не просили. Потом дед начал рассматривать его костюм, подтянулся, будто хотел пощупать ткань, но понял, что не дотянется и сел обратно. На лице вспыхнуло удивление — да, тройка точно подошла.       А Винзенз всё думал: «Не заговаривай сам, только отвечай на его вопросы». Если так продолжится, это может продлиться вечность, а это не то, что было в его планах на сегодняшний день.       Но дед продолжил сам.       — Знаешь, зачем позвал тебя?       — Вероятно, чтобы спросить о моих успехах?       — Это можно спросить и у твоего отца. — Он ждёт следующую версию.       — Тогда, вы хотели поговорить со мной о чём-то, в чём необходимо моё личное присутствие?       — О чём?       Анкэль любит задавать вопросы: одна из его забав. Иногда он делает так даже с теми, кого сажает в кресло.       Винзенз не должен долго думать над ответом. Это должно быть что-то яркое и точное, возможно, чуть дерзкое, но не слишком. Что-то прямое. Без лишних эпитетов.       Говорить уверенно, нельзя допустить дрожи в голосе.       — О шахте.       Винзенз сказал это громко даже для себя. Что ему особенно понравилось — это был не детский писклявый голосок. Он не ребёнок. Он мужчина. И Анкэлю придётся с этим считаться.       Но пока он только удивился и спросил:       — Сколько коридоров в шахте?       Винзенз не должен смотреть на карту. Может, но вопрос подразумевает отличное знание предмета.       — Тридцать два.       — Сколько из них приносят реальный доход?       — Двадцать.       — Сколько принадлежат Беккенбауэрам?       — Восемь.       Это всё. Анкэль расслабился в кресле, сделал затяжку и положил трубку.       — Понимаешь, к чему я веду? Понимаешь, что хочу сказать?       Вместо ответа, Винзенз коротко кивнул. Одним движением можно выразить много: понимание, покорность и смиренность, уважение. Одно нужное движение изобразительнее миллиона пустых слов. Хорошая вещь, когда не знаешь, что ответить.       — На нашем роду лежит тяжёлая ноша. Каждый второй завистник хочет предать, оскорбить нас, не понимая, какую пользу мы приносим ему же. Переплавляем его руду в сверкающие золотые слитки, защищаем его от государства… Знаешь, Винзенз, а ведь мы все — преступники. Преступники, начиная с меня и заканчивая Аденауэрами, надсмотрщиками. Преступников сажают в тюрьму. Знаешь, что такое тюрьма? Там никто не будет спрашивать тебя об успехах в учёбе. Там бьют длинной палкой, морят голодом и насилуют. Где бы они все были, если бы не мы? Если бы не я, Винзенз? Где?       — В тюрьме.       Винзензу не нравился этот разговор. Дед уходил мыслями в сторону, да и разговоры о тюрьмах не самые приятные. На самом деле, у Хайнрихов намного больше связей в правительстве — они там почти со всеми родственники, но у Беккенбауэров они все занимают высокие посты и связаны с ними больше, чем кровью — долгом. Долг намного сильнее крови. Они обязаны своим постом ему, Анкэлю Беккенбауэру. Наверняка многие понимают, что при желании он может убрать их с этого места, с помощью других связей, с такой же быстротой, как и воздвиг. И пока дед не разрешит им этот долг отплатить, они будут его покрывать.       Хотя Винзенз так до конца и не понял, что лучше: кровь или долг? Когда Анкэль умрёт, Беккенбауэрам придётся искать новые связи, что сделать не так уж и легко — Анкэль половину жизни на это убил. А вот кровь смертью не смоешь, следующие Хайнрихи будут родниться с государством через пятое колено, и всё же — родня. Долг крепче, кровь долговечнее. Здесь нужна золотая середина. Винзенз во всём любил искать золотую середину, во всём. Может, его, как Беккенбауэра, привлекает слово «золото»?       Дед встал, подошёл к камину, долго смотрел в него. Это была одна из многих его любимых вещей — он хотел видеть тлеющие угольки, даже летом. В кабинете всегда довольно жарко.       — Да, в тюрьме. Но в первую очередь, Винзенз, мы отвечаем не за этих жалких подонков. В первую очередь, мы отвечаем за свою семью. Позор тебе, если ты не смог защитить её — так говорил мой прадед.       Винзензу могло послышаться, но, кажется, Анкэль шепнул что-то вроде: «Позор мне».       — Наш век не вечен, дорогой. Я уйду, уйдут мои дети — ваши отцы — и вам с Оллардом придётся отвечать за семью. И за шахту тоже. Вам придётся трудно.       Нет, трудно нам придётся, когда твой старший сын Дедерик станет главой семьи. Этот подозрительный, мерзкий, глупый и бездарный… сумасшедший.       Анкэль продолжал:       — Ты достиг того возраста, чтобы учиться, Винзенз. Учиться управлять. Учиться помогать управлять. Учиться всему, что пригодится в шахте.       Винзензу вдруг поплохело. Он чувствовал, как лицо бледнеет и засыпает пятнами.       — Я сам займусь твоим обучением и намерен оставить тебя здесь после конца каникул.       О нет, подумал Винзенз. Ему стало ещё хуже: голова закружилась, он еле удержался, чтобы не пошатнуться, во рту появился вкус желчи. Кажется, его сейчас стошнит.       — В скором времени, как только я закончу со всеми неотложными делами, мы спустимся в шахту. Не будем пока далеко заходить — только Сердце и самые широкие пути. — Дед всмотрелся в его лицо. — А пока иди, отдохни, ты ужасно выглядишь. В шахте ты нужен мне здоровым. Ступай.       Прощаться не принято: они будут пересекаться ещё за обедом и ужином, да и у Винзенза не было сил на это. Его била дрожь, становилось жарко и холодно одновременно.       И когда дверь кабинета закрылась за ним — его вырвало прямо на красную дорожку, расстеленную по коридору.