Гранд-Шафф кафе

      В начале июня в кафе всегда была ужасная жара, до того как не приходили дожди.       Мухи дохли на лету, падая прямо в чашку. Отвратительно.       В зале никого не было. Норман и Филипп, конечно, не в счёт. Филипп протирал столы, хотя большей частью сам обтирался мокрой тряпкой.       — Не переводи воду. Мой так, чтобы я смог видеть своё отражение. — Норман вылил кофе с мухой в раковину под стойкой.       — Но это же дерево… Как можно видеть в нём отражение?       — Просто ты такая свинья, что даже в собственном зеркале отражения не увидишь. Протёр бы его хоть раз.       — У нас с тобой общее зеркало!       — Мой столы! Неужели хоть раз трудно сделать что-то полезное?       Филипп взялся за тряпку и уныло провёл ей по старому дереву столиков.       — Ты вообще ничего не делаешь… — недовольно бубнил он себе под нос.       Обычно, Норман не спускал такого брату с рук, но эта жара не оставляла в нём никаких сил хоть на какие-нибудь слова и выражения, чтобы хорошенько проучить этого маленького засранца. Да и не хотелось ему сегодня сильно ссориться с братом: будут ещё деньки. Господи милостивый, дожили, он не хочет подстегнуть Филиппа. Эта жара убивает его изнутри. Что же будет дальше? Норман начнёт заваривать горячий кофе посетителям? НЕТ, ни за что. Этого быть не должно.       Но даже жара и спёртый воздух не помешали Норману напрячься и прислушаться, когда по лестнице послышались шаги. Женские каблуки. Катерина.       И вот он уже видит подол её юбки.       — Мальчики! В доме ужасно сегодня, правда? — Она была одета в дорогу: парадные однотонные юбки, цвета слоновой кости, туго затянутый корсет, под ним белоснежная рубашка, без выреза. Она умрёт от жары. — Думаю, гостей сегодня не предвидится, выйдите на улицу, подышите свежим воздухом, нечего вам тут тухнуть.       — Правда! УРА! — Филипп бросил тряпку в ведро; не попал: она хлюпнулась, Норман поднял её и смачно залепил Филиппу по голове.       — Охладись. И мой столы, иначе что деду скажешь.       Катерина стояла спиной, проверяя сумочку, и ничего не видела.       — Джонатан у себя? — спросил Норман, закрыв младшему рот той же тряпкой.       — Да, закрылся у себя и полирует свои драгоценные камни, — она улыбнулась от собственной двусмысленности. — Драгоценные во всех смыслах. Знаете, мальчики, ювелирное дело у вашего дяди в крови. — Она обернулась. — Норман, что ты делаешь?       Филипп задыхался у него в руках, с тряпкой во рту.       — Ничего страшного, тётя. Подлец ругался.       — Это не повод душить его, племянник.       Филипп только открыл и закрыл рот.       — Ладно, поговорим об этом позже. Мне нужно торопиться, дорогие мои. Присматривайте друг за другом. И за Джонатаном тоже, а то так и не выйдет из комнаты. Опять.       Она крепко поцеловала их в обе щеки и в лоб. Вышла, и через мгновение её уже не было видно.       Пора ему уходить.       Норман достал из-под стойки старую сумку, которая раньше принадлежала Норберту, а ещё раньше их отцу. У Гранд-Шаффов это уже что-то вроде семейной реликвии и Норману всегда было интересно, доживёт ли эта бедняжка до Филиппа.       — Куда ты?       — Глухой что ли? Поди, уши почисть: Катерина сказала подышать свежим воздухом.       — А как же столы?       — Столы — твоя работа. Чтобы к моему приходу они были чистейшие. — Норман взялся за дверную ручку. — И ещё: не беспокой дядю ни в коем случае. Он занимается важной и трудной работой, требующей полной концентрации. Ты же не хочешь ему помешать?       — Нет.       — Тогда не трогай его. Вообще поменьше трись возле его двери.       — А когда ты вернёшься?       Но Норман уже вышел и закрыл дверь. Да и если ещё был там — не ответил бы.       Свежий ветерок ободрил его, кажется, дал его затухшим клеткам новую жизнь. Снаружи так приятно. Норман вышел в рубашке, на небе ни облачка.       Дома вокруг залезали друг на друга, как в драке, не оставляя никакого места даже мышам и крысам. Дворами тут не пройдёшь, поэтому Норману пришлось идти по прямой, мощеной дорожке. Сначала всё было спокойно, но потом людей становилось больше и больше, они возникали как будто из ниоткуда. Вот над ухом открылась дверь и стайка мальчишек вбежала в общий поток. Их было пять и каждый не забыл наступить Норману на ногу. Перо из шляпки какой-то дамы попало ему в глаз; длинная спица из корсета проходящий мимо брюнетки чуть не проткнула его насквозь. Аристократического вида мужчина своей тростью, которая ему совершенно не нужна, окончательно испортил ему ботинок и наверняка сломал пару пальцев.       И как только Норману подвернулся переулок, он тут же нырнул в него для передышки.       Прислонился к кирпичной стене дома и с опаской поглядывал на поток людей на главной улице. Случится что-нибудь — пожар или землетрясения — они сами себя затопчут. Но его улица была тиха и спокойна. Свет только зажигался в окнах, за шторами мелькали тени.       Становилось холоднее и Норман пожалел, что не нашёл ничего накинуть сверху рубашки. Честно сказать, он не сразу понял, куда зашёл. Все дома кажутся одинаковыми, особенно когда тебе не хватает воздуха, все твои пальцы отдавлены, глаз болит и рубашка испорчена кровью, которую пустила та спица. Немного отвлечённый порченной рубашкой, он не сразу заметил дом из синего кирпича. Во всём городе был такой один. А если здесь дом из синего кирпича, значит, на другой стороне…       Золото отблёскивало, играя лучами солнца, и он мог прочесть: «Беккенбауэры». Нет, лучше просто пройти, будто тебя здесь и не было. Из Беккенбауэров ему будут рады человека два или три (а то и меньше), и точно не обрадуется Анкэль Беккенбауэр. Говорят, грешно не пустить человека на могилу того, кого он хочет вспомнить, но Анкэль не знает слова «грех».       Пойти дальше, будто тебя здесь и не было. Будто тебя не было во всей истории семьи Беккенбауэров. Они слишком любят себя, чтобы опуститься до Нормана. Но если всё получится, им придётся сделать это.       Норман не стал возвращаться в этот ужасный смерч на главной дороге. Здесь можно было обойти. Эти места он хорошо знал.       Ещё квартал, налево и вниз.       Ему до сих пор не верилось, что всё, что происходит, происходит по-настоящему. Он собирался разрушить устои десятков людей, разбить целую империю одного гордого, надменного, бесправного и сумасшедшего императора.       Помогая ещё более безумному анархисту.       Норману было неспокойно.       Но он уже согласился.       Дом Иоганна стоял в конце, замыкающим. Считалось, что дома в конце улицы заведомо приносят неудачу в делах своим жильцам. Поэтому в богатых кварталах никогда не было таких домов. И непонятно отчего же эти дома стали такими несчастливыми: из-за того, что находились в конце улицы или из-за того, что заселялись в них люди, в принципе не могущие себе позволить что-то подороже и посчастливее.       Перекосившийся домишко и правда не сулил ничего хорошего. Крыша уж очень съехала, крыльцо прогнило, дверь, у которой по задумке мастера должна быть вставка из стекла (сейчас разбитого и наглухо забитого доской), держалась на огромных ржавых петлях.       Норман аккуратно постучал, чтобы дом совсем не рассыпался, и с другой стороны послышался скрип досок и топот ног.       Голос между щелью и косяком прохрипел:       — Это ты, мальчонка?       — Вы ждёте кого-то другого?       Дверь открылась удивительно тихо и Иоганн, оглядев улицу своими безумными глазами, втащил Нормана в дом с такой силой, что парень еле удержал равновесие.       — Тебя никто не видел? За тобой никто не шёл?       — Кому же я нужен? Конечно за мной никто не шёл.       — Уверен?       — Абсолютно. — Какому сумасшедшему придёт в голову за ним следить? Если только Дедерик не увидел его в окне и не поплёлся за ним, но тот вообще не отдаёт отчёта в своих действиях. — Вы боитесь Беккенбауэра?       — Ты не знаешь Беккенбауэра, мальчишка! — Выкрикнул Иоганн, с силой отбрасывая попавшийся по руку стул. Видимо, для эффектности. Иоганн подобрался к Норману, прищурив глаза. Понизив тон до шёпота, он зловеще произнёс.       — Ты не знаешь Беккенбауэра, мальчишка. Если он только узнает о том, что мы тут с тобой затеваем, то приставит к тебе несколько разрядов войск, поверь, это в его силах. А нужно будет, задушит в постели собственными руками.       Он отошёл, но Норман всё ещё не пришёл в себя от его запаха изо рта. Вообще от его запаха. Иоганн выглядел как человек, давно не принимавший душ. Седые волосы разметались, борода спутана. У него было смуглое лицо с глубокими морщинами и впалыми скулами. Одежда чуть хуже того, что они надевали для грязной работы.       — Ты принёс?       — Да.       — Давай.       Норман достал часы из сумки.       Иоганн взял их, покрутил в пальцах, попробовал на зуб.       — Хм… совсем как в детстве. — Иоганн улыбнулся Норману, показав щербатые, гнилые зубы. — Спасибо тебе, мальчик, — Иоганн перешёл на поучительно-родительский тон, — теперь иди. Только помни: рот — на замок.       Он подозревал, что так всё и пойдёт.       — Я не уйду.       Иоганн, уже собравшийся подняться на верхний этаж, медленно обернулся.       — В смысле?       — Я тебе нужен. Я уверен, ты даже не подозреваешь, как открыть эту штуку. Часы тебе не нужны. Не будешь же ты шантажировать Анкэля семейной реликвией. Тебе нужно то, что внутри. Я знаю, как это достать.       — Не слишком ли много «я» ты произносишь? Думаешь, я не смогу её открыть?       Он бросил часы на стол, быстрым движением выхватил молоток из пояса и с силой несколько раз ударил по ним. Стол проломился, но часы остались целы.       Иоганн выбросил молоток и посмотрел на Нормана. Парень плохо читал по глазам, но был уверен, что именно сейчас там у Иоганна мелькнула тень сомнения.       — И ты, естественно, не скажешь мне, как их вскрыть?       — Естественно.       — Зачем тебе это? Что тебя, молодого и полного сил, толкает на такое преступление? — Казалось, Иоганн вот-вот назовёт его агентом Беккенбауэра.       — Анкэль Беккенбауэр растоптал, унизил и до сих пор насмехается над моей семьей. Они все. Беккенбауэры, Хайнрихи, Рудницкие, Радолинские и де Буры. Мало того, что они не считают нужным считаться с остальными семьями, так они ещё и открыто плюют нам в лицо. И неужели вы думаете, что у меня нет желания разрушить их жизни, как они разрушили наши? Тогда вы слепой чудак, и я вообще не понимаю, зачем мне нужна помощь безумного. Я вполне справлюсь сам.       — А ты кровожадней, чем кажешься. Ладно. Послезавтра приходи на Нутзенштрас, у меня будет кое-что для тебя. А теперь иди домой, мальчик. Кажется, дождь собирается, да и твои родители наверняка хватились тебя.       Выйдя на поскрипывающее крыльцо, Норман поёжился от холода. Солнце заходило, с другой стороны восходила луна. Разве прошло столько времени? Небо было не просто тёмное, оно чернело и когда молния на долю секунды осветила мир, Норман увидел, что тучи вверху клубились и скручивались, походя на комок змей.       Когда до него дошёл гром, пошёл лёгкий дождик. С наступлением темноты фонари зажигались только на главных улицах, другим же приходилось ждать, пока не соизволят подать электричество. И Норман ориентировался на одинокие огни возле мелкий общественных заведений, и тусклого света в окнах.       Дождик стал дождём.       Дождь превратился в ливень.       Норман залез на мусорную бочку, потом на покатую крышу рыбного магазина. Оттуда должно быть видно вывеску кафе: она была огромна, по краям отделана маленькими жёлтыми лампочками, которые работали круглые сутки и иногда, по особому желанию деда, из чашки на ней шёл пар, будто туда налили только что размолотый, свежезаваренный кофе. Но кофе в Гранд-Шафф кафе подавался только холодным. Он сам об этом заботился.       Норман не ошибся, маленькие огоньки сверкали, и он по крайней мере знал, куда идти.       Когда Норман сползал с крыши и переставлял ноги на край бочки, та упала, и рыбные отходы понесло водой по канавам. Норман же остался висеть на карнизе, но руки долго не выдержали и он шлёпнулся о брусчатку, отделавшись ушибом и вывихом ноги.       Рубашка промокла и липла к телу, ветер продувал каждую его косточку, левая сторона невозможно болела, а ходил он припрыгивая на каждом шагу.       И, возможно через полчаса, он добрался до дома.       Буквально пара шагов (или прыжков) отделяла его от заветной двери кафе, когда он услышал шаги позади.       Он обернулся, что стоило боли по всему левому боку, но то что увидел, заставило оба полушария мозга на секунду выключится от безумия. Нет, это неправда. Ему мерещится, он ударился головой. Это глюки.       Это Филипп.       — Что ты тут делаешь? — спросил Норман охрипшим голосом, всё ещё сомневаясь, что брат настоящий.       — Я… я выполнял поручение отца, он послал меня к…       — Врёшь!       — Да! — Филипп… глупый маленький мальчик. Лучше бы не отвечал. Он сам не понимал, что говорит. — Что такого? Катерина разрешила прогуляться нам обоим! — Слёзы стекали по его детскому личику, сливаясь с крупными дождевыми каплями. Норман заметил — Филипп что-то держит за спиной. Что-то прямоугольное.       — Что это?       — Ничего! — Филипп отвёл руки за спиной назад, стараясь держать свою драгоценную вещицу подальше от старшего брата.       — Опять врёшь!       Норман кинулся к нему и, несмотря на ногу и боль, после короткой борьбы смог вырвать из рук Филиппа… записную книжку?       Норман открыл её. Филипп пытался забрать её, у него ничего не вышло, и в конце концов он просто отступил, опустив голову, перебирая пальцы.       Страницы намокли, буквы потекли, света было совсем мало, но Норман смог прочитать:

«No35. Норман прячет в мастерской странные часы.» «No36. После алкоголя утром болит голова.» «No37. Я узнал часы. Норман украл их у дяди Джонатана.» «No38.Норман ушёл из кафе. Вместе с часами. Я иду за ним.» «No40. Послезавтра Норман должен встретиться на Нутзенштрас со странным человеком, живущим в старом доме.»

      О нет…       — Ты шпионил за мной! Маленький… маленький ублюдок! — Норман кричал и не был уверен в том, что его не слышат в соседних домах и в кафе.       — Я не хотел! Нет, не надо, я никому не покажу, — плакал Филипп, пока Норман рвал блокнот и его страницы, потом бросил в канаву и его тут же унесло, как тот мусор из бочки. — Зачем ты!..       По улице прокатился звонкий шлепок. Теперь Филипп сам лежал в луже, держась за щёку и вздрагивая от плача. Почему вода из канав не может унести и его тоже? В общей какофонии звуков звон дверного колокольчика кафе практически не был слышен.       — Мальчики!