Винзенз
26 июля 2018 г., 17:24
Винзенз любил свою странность.
У всех Беккенбауэров была своя странность. Например, Оллард, его маленький двоюродный брат, ходил во сне, иногда не различал родную мать от большого кресла в гостиной. Лореляй, девятилетняя двоюродная сестра Винзенза, проводила чаепития в окружении никого, разливая чай по маленьким фарфоровым чашечкам.
У дяди Винзенза, Дедерика, самая большая странность.
Самая опасная. Рядом с ним нельзя быть уверенным, что он, например, не укусит тебя. Винзенз помнит случай, когда Лореляй родилась, он почти придушил её подушкой во сне. Маленькую девочку, собственную дочь. Не раз под угрозой становилась и жизнь Винзенза, поэтому отец и решил переехать в загородное поместье. Но каждое лето они возвращались, и Винзенз не мог не замечать его взгляда. От такого самому хочется придушиться.
И при всём этом, Дедерик — наследник, который должен управляться не только с одним из самых богатых семейств страны, но и почти со всей шахтой.
И что-то подсказывало Винзензу, что золотые дни Беккенбауэров уходят миг за мигом.
Анкэль Беккенбауэр очень хорошо скрывал свою странность. Если кто-нибудь
посторонний узнал бы о ней, закат настал бы намного раньше. Но дед старел, и не ясно, сколько ещё он сможет прятать её. Большинство Беккенбауэров, и это не секрет, рано передавали дела своим детям. Но Анкэль продержится намного дольше. Он должен это сделать. Или назначить наследником младшего сына Рейна, отца Винзенза.
Хотя он быстрее застрелится.
Странность отца Винзенз тоже никак не мог узнать. Папа часто был уставшим, но никогда не безумным. Мальчик никогда не замечал за ним ничего из ряда вон выходящего. Иногда даже думал, что его болезнь просто обошла стороной.
И да, «странность», «особенность», «способность» — понятия для малышей. Ими утешали Винзена в младенчестве, сейчас их внушают Лореляй и Олларду.
«Оллард, малыш, ты особенный, поэтому ты не играешь с другими детьми», другими словами: «Дорогой, ты не играешь с другими детьми, потому что неопытный и можешь проколоться в любую секунду, а мы ещё и не знаем, чего от тебя можно ждать.»
На самом деле, эта «странность» врачами звалась просто шизофренией.
Винзенз узнал это, кажется, на осмотре у доктора. Он посмотрел его, показал пару чёрных пятен, заглянул в зрачки, поспрашивал и, медленно кивнув отцу, ушёл. Больше врача не вызывали.
У Винзенза были галлюцинации. Визуальные, звуковые, иногда даже осязаемые. Он мог почувствовать то, чего вовсе не было и считал себя полным психом после Дедерика.
Но он любил чувствовать это. Поэтому приходил сюда.
Дождевые капли сверкали на утреннем солнце. Влажный воздух приятно освежал и чёрный мрамор плит казался ещё чернее.
Винзенз сел на мокрые ступеньки крыльца, подложив сложенный внутрь пиджак.
Вместо великолепного сада, которого всегда хотела бабушка, вместо фонтанного ансамбля, что впечатлял бы каждого, вместо просто комфортного двора, позади главного дома Беккенбауэров находилось кладбище.
Они все лежали здесь, начиная с Эгона Беккенбауэра. Множество надгробий из чёрного мрамора с золотыми буквами. Последние почти подбирались к ступеням дворового крыльца.
Каждый раз, как они приезжали в этот дом, он навещал их. А если Винзенз этого не делал, то часто потом не мог спать по ночам, так его мучала совесть. Это была своеобразная дань уважения предкам. Тем, кого клянутся почитать каждый день.
И здесь он особенно чувствовал. Но сегодня они с ним не говорили. Обиделись?
Да, иногда Винзенз забывал, что болен.
Здесь ему было особенно хорошо. Здесь он чувствовал себя своим. Родителям не нравилось, что он так много времени проводит на кладбище, но папа относился к этому с неким… пониманием? Тогда маме ничего не оставалось, как только говорить ему, чтобы не сидел на холодном.
И Винзенз сидел и рассматривал два надгробия.
Они стояли особняком от остальных, на почтительном расстоянии друг от друга, но на одной линии.
Реджинхард и Сондж Беккенбауэр. Брат и сестра, встретившиеся лишь в могиле.
Реджинхард погиб ещё до его рождения, из-за несчастного случая в шахте.
Но Винзенз помнил Сондж. Помнил, какие золотистые у неё были локоны, они так славно смотрелись с золотыми искрами в её глазах. Она была его любимой тётей. Всегда радостная и улыбчивая, она была любимым ребёнком своих родителей, и любимой сестрой своих братьев. Даже Дедерик рядом с ней становился нормальным человеком. Она имела особый талант огранять камни до бриллиантов, в прямом и переносном значении.
Винзенз помнил, как она познакомила их со своим женихом, Джонатаном Гранд-Шаффом. Он был младшим сыном одной семьи из шахты, а ещё неуклюжим и застенчивым, при каждом вопросе краснел до ушей, но мама всё равно назвала его очень милым человеком.
И они были счастливы. Только до тех пор, пока Сондж не умерла в родах вместе с ребёнком. Тогда Винзенз впервые узнал, что от такого занятия, как роды можно умереть.
Как только Анкэль Беккенбауэр узнал об этом, он сразу же забрал тело дочери, а ещё всё её приданное, — одни из самых насыщенных золотом коридоры шахты, а потом ещё и отобрал через Суд Высокого Совета коридоры, которые Гранд-Шаффы имели до этого. Это было нетрудно. Высокий Совет — пять богатейших семей шахты, двое из которых числятся у Беккенбауэров в родственниках. Они не будут рисковать собой, отстаивая честь какой-то мелкой семьи.
С тех пор, Беккенбауэры среди бедняков прослыли очень нехорошими людьми.
Затылок Винзенза обдало холодком. Может, это она? К нему всегда являются либо Сондж либо Реджин. Скорее всего, потому что он много думал о них, а Сондж тем более и знал.
Вдалеке он услышал шум мотора. Это точно не было галлюцинацией. Ну и пусть. Машины часто проезжают по дороге мимо их дома.
Прошло пару секунд, и Винзенз спиной почуял, как кто-то подходит.
— Если думал меня подловить, то у тебя ничего не получится. Ты знаешь, у меня есть третий глаз.
— Я думал, ты закрываешь его хоть ненадолго. Как можно сидеть на таком хорошем пиджаке?
Но договаривал это Алексей уже обнимая Винзенза.
Алексей был его двоюродным братом со стороны матери. Он был на два года его старше, выше на четыре сантиметра и крупнее в плечах. Винзенз ненавидел его за это, а ещё за тёмно-синие глаза и русые волосы. Надо ли уточнять, кого предпочитали девушки?
Но, что уж там, Винзенз обожал Алексея.
— Вы решили приехать намного раньше?
— Нашим дедам нужно было срочно обсудить важные вопросы. Наедине.
— Что за важность?
— Как будто мне докладывают. Пошли, старики хотят на тебя глянуть.
***
Винзенз ненавидел балы. Это было красиво, богато, помпезно и пышно, но от буйства красок у Винзенза рябило в глазах, от громкой музыки болела голова, а голоса гостей странно отзывались в его мозгу, и, самое страшное, он не мог понять, было ли это в реальности или в его мыслях. Но не из-за этого он не любил их. Просто каждый раз, когда закатывали подобное, он обязательно должен был танцевать с Лореляй. Это вроде как кажется милым и забавным, когда тринадцатилетний парень топчется на месте с девятилетней девочкой. Почему никому ещё не пришла мысль, что это унизительно и смехотворно? — Винзенз, ты опять не попадаешь в музыку! — шипела Лореляй, пока он пытался переставлять ноги в такт с её маленькими шажками. Не говоря уж он разнице в росте. — Оллард танцует лучше, чем ты, Винзенз! Просто он ещё слишком мал, чтобы знать, что значит танцевать по-настоящему. Хотя это не спасало его от братской участи и следующий танец Лореляй обещала ему. Когда это кончилось, Винзенз смог выдохнуть и размять плечи. Он поплелся к Алексею, пробираясь сквозь гостей, собравшихся посмотреть на ещё более милейшее зрелище. — Ты был шикарен, брат, — сказала ему Алексей, как только Винзенз подошёл к нему. — Невероятен. — Правда? — Винзенз надкусил пирожное с шоколадной крошкой. Оно таяло во рту. Всё-таки хоть что-то в его жизни может быть не только галлюцинацией?! — Мне кажется, или ты мне льстишь. — Ни в коем случае. Их родители находились на другом конце зала. Анкэль Беккенбауэр и Дамиан Радолиский до сих пор обсуждали свои дела, но теперь уже вместе с другими главами семейств, предоставив всем пришедшим с ними развлекаться в главном зале. — Святослав ещё учится? — Да, будет постигать азы юриспруденции до конца года, даже на лето не приедет. Святослава ещё в позапрошлом году отправили учиться. Винзенз как-то слышал, как отец говорил об этом матери: «Мальчику следовало бы учиться руководить, а не изучать законы. Мирослава, всё-таки в будущем ему придётся взять на себя ответственность за свою семью.» После этого Винзенз понял, что никогда не поедет учиться в какой-нибудь далёкий университет или что-то подобное. Несмотря даже на то, что главой семейства ему не быть. В лучшем случае, он будет помогать с этим Олларду. Но только если с Дедериком чего-нибудь не случится, ведь закон наследования в шахте гласит, что следующим главой семейства становиться старший сын почившего или его незамужняя дочь. И всё-таки, родиться старшим сыном у младшего сына — ужасно. В центре зала уже кружилось пять пар и они так идеально синхронно плыли по паркету, что Винзенза затошнило. В последнее время его слишком часто тошнит. Повод съесть ещё одно пирожное. — Смотри! — Алексей хлопнул его ладонью, отчего крем остался на лице. Он попытался утереть лицо и посмотрел. К ним шла она. Волнистые рыжие волосы собраны на затылке, а выпущенные передние пряди доходили до плеч, играя с тёмно-карими глазами. Юбка золотистого платья доходила ей до колен, и кроме них Винзенз больше ничего не видел. — Здравствуйте, мальчики! — Она протянула свою ладонь для поцелуя и как только до Винзенза это дошло, Алексей отпихнул его с дороги и нежно коснулся губами протянутую руку. Джонебет одёрнула руку, её щёки и уши покраснели. Она не этого ждала. Винзенз сурово посмотрел на Алексея, но тот лишь тихо рассмеялся его детскому гневу. — Джонебет… Ты… хорошо выглядишь. — Винзенз чувствовал, как его уши тоже краснеют. И это, кажется, взбодрило её, — она улыбнулась. Главное — не упасть перед ней в обморок. Прошлого раза было достаточно. — Спасибо, Вин. Ты тоже… хорош. — Неловкая улыбка на бледном веснушчатом лице сменилась смущением, и она поспешила перевести тему: — Вы с Лореляй очень хорошо танцуете. — Да, они отлично смотрятся с Лореляй. — Алексей никогда не может помолчать, когда это действительно важно. И началось оно. Неловкое молчание. Чтобы хоть как-то отойти от своего стыда, Винзенз начал вглядываться в зал. Среди многочисленных высокопоставленных гостей и множества родственников и членов семей из шахты он вдруг заметил, что главы семейств, которые до этого были на «важном» совещании у Анкэля Беккнбауэра, начали появляться в зале. Вот Войцех и Фабиан Рудницкие, братья-близнецы, самые молодые главы семейств на данный момент. Они единственные братья за всю историю семей из шахты, кто главенствует вместе. Просто-напросто никто не мог решить, кто же из них старше, но потом они сами объявили, что будут править вдвоём. Потому что минуты в разнице рождения в кодексе наследования в шахты не учитываются. И после их смерти, их дети, Фабиан, сын Войцеха и Войцех, сын Фабиана унаследуют семейную ношу вместе, ибо оба являются старшими сыноявьями главы семейства. Следом за Рудницкими появился бедный Патрик Флэтли, не настолько старый, насколько больной; Уоллис Моррис, брат его бабушки; Леннерт де Бур, глава самого многочисленного семейства; Антеро Хакола, состояние которого держится на волоске; Оскар Ван Ден Берг с самой самоуверенной физиономией, которую Винзенз только видел за все свои тринадцать лет. После этого появилась госпожа Ортрун Хайнрих, единственная женщина — глава семейства (бедный её сорокалетний сын Готтолд). А ещё она — бабушка Джонебет. Он слышал много историй про это строгую женщину. За ней его деды по материнской и отцовской линии — Дамиан Радолинский и Анкэль Беккенбауэр. Дамиан зашёл, переминаясь с ноги на ногу, как медведь, заправив большие пальцы рук за жилетку, сильно её оттопырив. Он так широко расставил свои локти, что они даже не смогли одновременно зайти с Анкэлем, а дверь была совсем не маленькая. Винзенз проводил их глазами. Дамиан с видом напыщенного индюка приземлился в кресло и растёкся по нему, словно желе, хотя и не был очень толстым человеком. Анкэль медленно опустился в своё собственное кресло с высокой спинкой, обитой парчой. И естественно, в нём никому не разрешалось сидеть. — Это всё? — А ты кого-то ждёшь? — прошептала Джонебет. — А где же Гранд-Шаффы? Алексей поперхнулся морсом. Как только он пришёл в себя, сказал: — Их нет в зале и даже если бы их глава присутствовал на совещании, то вряд ли бы один зашёл на праздник. Скорее всего, твой дед просто не пригласил их. — И было бы странно, если бы они были тут, — тем же шёпотом добавила Джонебет, — после всего, что случилось. — Если быть откровенным, то это Гранд-Шаффы должны не приглашать нас на свои праздники. — Голос Винзенза резко стал таким грубым, что он сам удивился, а Джонебет нахмурилась и отвернулась от него. — М-да… Если бы они их устраивали. Вдруг что-то вокруг невольно изменилось. Воздух будто подёрнулся пеленой, и праздничный зал накрылся белой дымкой. У Винзенза чуть закружилась голова, он опёрся на столик. Что это? Предупреждение? Винзенз заметил, как Ортрун Хайнрих манит пальцем Джонебет, и девочка тут же сорвалась с места. Но не побежала, нет. Люди посчитали бы это неприличным, если бы девушка, уже не ребёнок, понеслась вдруг через весь зал. Люди, которые по сути и по закону, все преступники, мнят себя аристократами и знают, что прилично, а что нет. Когда Винзенз был маленьким, отец говорил ему, что они все играют в большую игру, но он никогда не думала, что игра эта настолько огромна. Немногие, кстати, переставали в неё играть. Вряд ли и ему удастся. — Пташка упорхнула, — подметил Алексей, втыкая зубочистку от шпажки стол. — Зачем ты это делаешь? Портишь скатерть. — Да ладно, я же могу хоть раз в жизни поиграть в плохого мальчика. Смотри, кажется, нам тоже пора подойти к нашим праотцам. На фоне общего помутнения у Винзенза, эта фраза выглядела очень странно. Действительно, Дамиан Радолинский активно махал им, подзывая. Винзенз подозревал, что Анкэль тоже пытался позвать его к себе, но не столь ярко, всё-таки высокие люди вокруг (почти все), он не станет так позориться. Винзенз уже проиграл, если не заметил, как дед позвал его. Что же, у него есть ещё две попытки. Винзенз огляделся в поисках родителей. Они как-то исчезли из зала, и Винзенз начал беспокоиться о том, не случилось ли с ними что. Но чем ближе он приближался к креслу Анкэля Беккенбауэра, тем больше его охватывало беспокойство за себя. Отец бы смог значительно повлиять на ход разговора, мать бы просто поддержала его одним своим видом, чтобы его ладони не так дрожали, чтобы его опять не стошнило. Вблизи Дамиан был просто отвратителен. Он, видимо с особым удовольствием, пожирал креветки, чавкая так, что их куски из его рта разлетались в разные стороны. Когда он брал новую, лёд из вазочки падал на ковёр, и на нём уже было целое мокрое пятно. Вдобавок к этом, Дамиан запивал их шампанским, которое оставило след на его жилетке. — Ну что, мальчишки, как веселитесь? — произнёс он, булькая креветками. Струйка шампанского потекла по подбородку. — Ой, что же это… Он наконец проглотил креветки и потянулся за салфеткой. Тут он заметил, что чего-то недостаёт на его жилетке. — А где мой платок? Этот бедный застиранный платок, когда-то белого цвета, теперь весь в жёлтых пятнах, который заправлял в нагрудный карман своей жилетки. Было много других платков, но этот, по заверению Дамиана приносил ему удачу. Наверняка сегодня Анкэль отнял у Радолинских несколько золотоносных коридоров. И кому этот платок приносил удачу? — Наверное я оставил его у тебя в кабинете, Анкэль, когда отхаркивал мокроту. — Дамиан никогда не скупился на подробности, какими бы… личными они не были. Впрочем, он наверняка считал свои слюни достоянием общественности. — Скорее всего, но разве это так важно сейчас? Только сейчас Винзенз осмелился посмотреть на Анкэля. Неопытный человек подумал бы, что он выглядит как обычный человек, только в заляпанной одежде от отлетающих креветок, но Винзенз точно понял, что дед невероятно зол. Его лицо передёргивало от отвращения каждый раз, когда Дамиан вытаскивал креветку, когда он ел её, когда наклонял бокал с шампанским и проливал его, когда говорил с набитым ртом. Ну и вообще когда говорил. Видимо, после окончания праздника, Винзенз выслушает много нелестностей по этому поводу. — Да, конечно, ведь я не могу без своего счастливого платка! Видишь, и вино разлил. — Шампанское. — А! один чёрт. Мальчики, а сбегайте вы-ка в кабинет и принесите мой платок! Да, Анкэль? — Дед даже не успел раскрыть рот. — Да! Быстрее мальчики, иначе я ещё что-нибудь пролью. Но прежде чем идти, Винзенз взглянул на деда. Никому не разрешалось входить в кабинет без его разрешения. Старая, но крепкая рука Анкэля Беккенбаура протянула ему тяжёлый ключ, и он, заметно только для Винзенза, кивнул. Видимо, у него ещё есть шанс отыграться. Винзенз и Алексей поспешили выйти. В коридоре воздух немного освежил голову Винзенза, и он заметил, что дымка прошла, и голова больше не кружиться. Как только он подумал об этом, то споткнулся о складку ковра, и чуть не расшиб себе лицо. — Ты в порядке? — Алексей поставил его на ноги. — Да, но… откуда она здесь? В доме всё проверяли перед торжеством. — Глупый вопрос. Он же сам знает. — И где ключ? Он выронил его… Боже, нет. О Алексей сразу же заметил его стремительно уползающий от них, как если кто-то тянул его за верёвочку. Но верёвочки не было. Мальчики быстро догнали его. — Что за чертовщина? У вас же не покатый пол, как такое возможно? — Да… так, всё нормально, просто, наверное, по инерции отнесло… — Странная же у вас тут физика. — Это дом Беккенбауэров, старина, здесь всё странное. Всю следующую дорогу до кабинета Винзенз крепко сжимал ключ в кулаке. Он необычно потяжелел и рука Винзенза вот-вот должна была отвалиться, если бы они не были у цели. Немногие великие умы догадались бы до того, где у этой знаменитой двери замочная скважина, но Беккенбауэрам был известен этот секрет. Нужно опустить ручку, сильно надавить на неё, и тогда, совсем как по задумке архитектора, спуститься вниз, и откроется вид на еле заметную букву «Б» (с Эгона все Беккенбауэры считали своим долгом долгом вставлять это букву везде, где только можно и неможно). Теперь приставить ключ к хвостику буквы, вставить, повернуть и открыть дверь. Не так уж и сложно, если у тебя есть силы хотя бы опустить ручку, чтобы эта чёртовка показалась. У одного Винзенза их не было, поэтому ему пришлось позвать Алексея и они вдвоём кое-как сумели сделать это. Потом они вместе поворачивали ключ и изрезали себе все ладони о головку. Они чуть не отломали ручку, пытаясь отодвинуть её, но, благодаря неловкому движению Алексея, поняли, что она может не только отъезжать в сторону, а ещё и открываться, как обычная дверь. Ну разве это не чудо. Когда Оллард станет главой семейства, а Винзенз его правой рукой, то он выест ему все мозги, пока эта дверь не будет снесена. Первый раз Винзенз обратил внимание на дверной срез и на количество замков в нем. Сначала он удивился, что столько замков вообще можно открыть одним ключом, а потом подумал, что дед, не иначе, брал эту дверь для какого-нибудь бункера в шахте, но уж больно она ему понравилась, и он решил впихнуть её сюда. — Алексей, — Винзенз остановил его, когда они вошли в кабинет, — если кто-нибудь будет тебя спрашивать, скажи, что ты отвернулся, что ничего не знаешь, что я вообще всё сам открыл, ладно? — Ладно. — Спасибо. Никто не должен знать, что ты видел, особенно кто-то из наших, иначе у меня будут большие проблемы. А теперь ищи сопливый платок своего деда. — Он и твой дед тоже. — По матери. Не так важно. Винзенз сел в кресло Анкэля и просто расслабился, пока Алексей разглядывал карту шахты, не показывая никакого желания искать эту отвратительную вещь. — Как много у вас коридоров… — Ага, будь другом, брат, возьми маркер и отметь ещё один. — Ты о чём? — Смотри. Винзенз протянул ему бумагу со стола Анкэля, где Дамиан дарил Беккенбауэрам один из своих самых золотоносных тоннелей. — О нет… Как можно так управлять людьми? — А как можно быть таким наивным? — Слушай, а ты не вернёшь нам его, когда Оллард станет главой семьи. — Алексей заискивающе улыбнулся. — Ну, уговоришь его как-нибудь. — Хм, забавная идея. Я попробую, но, боюсь, вы получите его намного раньше, когда в нём кончится золото. — И дед воспримет это как благородие со стороны Беккенбауэра. — Алексей бросил бумагу на стол и начал осматривать большой стол посередине, который специально поставили для участников переговоров. Он серьёзно будет искать этот платок? Винзенз вернул бумагу в положенную ей стопку, аккуратно выровнял её. Вдруг его внимание привлекло открытое письмо прямо на столе. Волосы на затылке перебрал ветер, хотя все окна были закрыты. Винзенз воспринял это как знак. Оно уже вскрыто, да и если бы это было так важно, Анкэль Беккенбауэр ни за что не оставил бы его на столе, а убрал бы в один из своих сейфов, наподобие этой треклятой двери. Или закопал бы в землю во дворе или в шахте. Он часто так делал. Рука сама потянулась. Глаза сами начали читать.Пришла пора заплатить остаток. Горячо люблю, Б. Х. м.
Вот и всё, что было написано посередине идеально белого листа. И единственное, что Винзенз мог вынести из этого, только то, что письмо точно не из банка. — Винсенс. — Этот голос вывел его из раздумий. Самый ужасный голос, который только слышали люди. Если змея когда-нибудь шипела вам в ухо, одновременно полизывая его своим раздвоенным язычком, то вы поймёте, что чувствуешь, когда слышишь этот голос. — Дядя? — Винзенз вскочил со стула. Дедерик стоял в дверном проёме, элегантно согнув одну руку в локте у груди. На нём был яркий фиолетовый жилет с блёстками поверх ядовито-зелёной рубашки с закатанными рукавами и малиновой бабочкой, выглаженные чёрные брюки, грязные серебряные ботинки. Никто из Беккенбауэров так не одевался (как Анкэль позволял сыну так ходить — неизвестно), никто ни в одной семье из шахты так не одевался, даже просто в городе никто так не одевался. Но в обществе (особенно у дам), он славился модником, человеком, не боящимся ломать устои. По рассказам, девушки падали в обморок при нём. Все дамы хотели выйти за него, за богатого наследника, красавца с золотыми искрами в глазах, и модника-революционера. Но одевался он так только потому, что плохо понимал, как нужно появляться в обществе. А в глазах у него были только искры безумия. — Что вы здесь делаете, дети? — Иногда Дедерик любил изображать из себя благородного человека. — Господин Радолинский забыл здесь очень важную ему вещь. Господин Беккенбауэр знает об этом, дядя, он разрешил. По лицу Дедерика волной прошло отвращение, потом он улыбнулся. И у него дёрнулся левый глаз. Знаете, что по морщинкам возле глаз можно определять, искренне улыбается человек или нет? Так вот, у Дедерика всё было намного проще. Если он честен, весел и спокоен, он улыбается, и тогда всё хорошо. В такие моменты он становится нормальным человеком, с ним можно говорить, смеяться, он хороший отец, брат и дядя. Жаль, что те моменты давно прошли. Сейчас он чаще ничего не показывает. Просто кивает или молча отворачивается или уходит. Это тоже не опасно. Но если он выдавливает из себя улыбку, по его лицу проходит судорога и левый глаз на мгновение закрывается. И если в таком случае у вас есть возможность уехать из города в ближайшие пятнадцать минут — уезжайте. Пока улыбка была на лице Дедерика, левый глаз успел дёрнуться аж целых три раза. Потом он ушёл. — Дядя! Винзенз бросил письмо, выбежал в коридор, но его уже не было. — Что теперь будет? — спросил Алексей, когда Винзенз вернулся. — Я… я не знаю. — Винзенз опустился на пол, тяжело и прерывисто дыша, и вдруг закричал: — Ты нашёл платок?! К чёрту, пошли отсюда.***
К концу праздника Винзенз успел ещё восемь раз станцевать с Лореляй, пять раз с матерью, три с каждой из бабушек, два с каждой из тёток и только один раз с Джонебет. В любом случае, его ноги опухли в новеньких ботинках, он ужасно вспотел, плечи ныли при каждом движении, поэтому руки просто висели. Винзенз сейчас и не мог на большое. Когда после кабинета они зашли в зал, никто даже не подумал спросить их о платке. Конечно, о нём давно забыли. Винзенз увидел только, что Анкэль смотрел на него. Не просто посмотрел один раз, а смотрел весь оставшийся вечер. Но в этот момент, когда он без сил шёл по коридору, он не мог думать об этом. И о письме тоже. Мальчик нашёл фонтан. Их было несколько по всему дому, — многие женщины Беккенбауэров, за неимением нормального двора и сада, устраивали в доме подобные штучки. Фонтаны — прихоть его прапрапрабабки. Этот стоял на пересечении трёх коридоров, вписанный в стену. Маленький Винзенз с очень бурным воображением принимал его за огромный гриб трутовик, только белый. Одним из элементов декора на нём была маленькая русалочка, которая всегда улыбалась и (вроде как) пела. Но в этот раз Винзензу показалось, что она не поёт и не улыбается, а скорбит. Чушь, это же камень, она не могла так просто взять и измениться. Винзенз наклонился, чтобы умыть лицо. Он почувствовал сильную руку на своей шее. Она наклоняла его вниз, но Винзенз упёрся в края фонтана. Тогда вторая рука столкнула его руки в фонтан и надавила на голову. Винзенз оказался полностью под водой. Он брыкался, пытался кричать под водой, — но она лишь затекла ему в рот и крик потонул в фонтане. В какой-то момент рука переместилась с его затылка на лоб, и два пальца пытались выдавить ему глаза, но он зажмурился и они только поцарапали его. Винзенз почувствовал, что начинает отключаться и ему конец, но услышал звук глухого удара, крик, и он снова оказался на воздухе. Как только вода стекла с глаз, он увидел рядом отца, а на полу дальше — Дедерика. У него из носа текла кровь. И он смеялся. — Идиот, что ты делаешь?! Дедерик молчал, скалясь. Струйка крови из носа потекла по морщинке возле рта и пошла по подбородку, по шее. — Что. Ты. Делаешь? Отец подошёл к нему, схватил за воротник рубашки так, что она треснула, а Дедерик приподнялся от пола чуть ли не на целый локоть. За отцовской спиной Винзенз ничего не видел, тем более, что ещё толком не прокашлялся и не мог следить за развитием событий. Из-за плеча отца он только видел лицо Дедерика, что-то шепчущего ему на ухо. Дедерик смотрел на Винзенза и его губы шевелились. Отец отнял его от уха и поднял на уровень своих глаз. — Ты псих. Даже отец бы такого не сделал. Ты сам… — Нет. Нет, Рейн, прими это к сведению. Береги детишек: и настоящего и будущего. Отец отпустил Дедерика, он шлёпнулся об пол и видно ударился, потому что Винзенз видел, как дядя сморщился, но ухмылка не сходила с его лица. Вдобавок отец несильно пнул его, и, взяв Винзенза за руку, совсем как маленького, ушёл. И только когда Винзенз шёл с отцом по коридору, он понял, что всё, что сегодня с ним случилось, было предупреждением. Одним большим предупреждением. Большим предупреждением для большой опасности.
