Молитвы и обеты

Том стоит на коленях перед кривым оловянным распятием в своей комнате. Его голова склонена. — Господи, да будет воля Твоя. Господи, если можно, пусть я не буду делать плохие вещи. Пусть я не буду хотеть плохих вещей, если можно. Но если это нужно тебе, чтобы я стал таким и делал это — дай мне знак. Скажи мне, что ты хочешь от меня. Тогда я буду делать плохие вещи, но не поддавшись дьяволу, а во имя Твоё. Славится имя Твоё и да будет воля Твоя. И прости меня за то, что, зачитавшись, я забыл вчера помолиться. Том встаёт с колен с несколько кружащейся головой. Одевается, сморкается под умывальником и трёт глаза еле влажным полотенцем. Наверное, ему стоило бы дойти до душевой, но что-то он не в настроении туда идти. К тому же, час ещё ранний, и можно случайно застать там изучающих друг друга мальчиков. Тому всегда немного неловко на это смотреть. Потому он просто сел на кровати и уже было открыл книжку, чтобы продолжить читать дальше, но тут услышал, как в дверь кто-то скребется. Том вскочил и распахнул дверь. На пороге стоит Гарри. В руке он держит кусок кекса с изюмом, который он молниеносно протягивает Тому. Вид у него обеспокоенный. — Ты в порядке, парень? — говорит Гарри. Том что-то мычит, вгрызаясь в кекс. Только уничтожив его целиком, он думает, что, вообще-то, ему не следовало брать еду у Гарри, которого он ненавидит. Коварный план! Однако ничего уже не поделаешь. Кекс примирил Тома с существованием Гарри так, как это только может сделать кекс — для голодного приютского мальчика. Однако Том не знает, что сказать, потому просто молча глядит на Гарри. Гарри берет Тома под мышки, заносит в комнату и сажает на кровать. Внимательно смотрит на него. — Я в порядке, — отвечает Том, собирая крошки с подбородка и запихивая их в рот. — Откуда кекс? — Сам испек. Я теперь помогаю на кухне, и узнал, как заходить туда по ночам. Только он был больше, но я его попробовал… примерно половину. Джонс ничего плохого не сделал тебе? — Нет, ничего. Он хотел, но теперь не хочет. — Ты крутой… Я слышал, у тебя кровь вчера была на лице. — Я вроде как перенапрягся. Ну, когда Мэтью… странно начал вести себя. И у меня пошла носом кровь. — То есть, ты напрягся и он ничего тебе не сделал? — Ну вроде как. Я не очень понял. — Крутецкая круть! Парни говорят, ты умеешь колдовать. Ты заколдовал его, что ли? Том молчит. Может быть, и заколдовал. Может быть, и нет. Он не хотел бы уметь колдовать. Но вроде для колдовства нужна кровь и зеркало и подобные штуки. И колдовство — злое дело. — Я не знаю. Не уверен. — Слушай, если ты умеешь, то это самая крутецкая круть, круче которой только сама крутизна! Ты был бы волшебник типа Мерлина и делал бы всякие невероятные штуки. — Мерлина? — Ну да. Он был другом короля Артура, который правил Англией давным-давно. Про него говорили, что он был сыном самого дьявола. Быть сыном дьявола, наверное, отстой. Но всё равно я думаю, что волшебником быть лучше, чем священником. Дело даже не в том, что волшебники могут призывать джиннов и духов или подчинять себе людей, но… в общем, я никогда не слышал, чтобы волшебники были такими педиками, как этот Джонс. Тебе же всего девять лет, нужно быть полным ублюдком, чтобы к тебе лезть. Сыном дьявола. Да. Это многое объясняет. Том хочет увести тему от волшебства. — Джонс будет ставить пьесу, такую, какую я попросил. Пьесу Питер Пэн. Я буду Питером. Ещё в ней будут играть все, кого я назову, — говорит Том новость, которая его распирает. — Да ты что!!! Наконец что-то реально крутое, а не тот отстой, который мы играем каждый год! Я… ты уже выбрал меня? Кого я играю? — Я выбрал… да. В общем… ты играешь капитана Крюка, Гарри, — немного смущаясь, говорит Том. В конце концов, Гарри принёс ему кекс. Глаза Гарри расширяются при этом известии. — Охренеть! Спасибо тебе, спасибо! — восклицает Гарри шёпотом, хватая Тома за плечи, а потом вскакивает и от полноты чувств исполняет дикий танец посередине комнаты. — Я — капитан Крюк! — шипит он, выбрасывая вперёд воображаемую саблю. — Я — самый злой пират всех морей и океанов! Йииихааа! Том поражён. Гарри действительно злой, и ему это нравится! Как можно быть таким злым — и при этом беспокоиться за Тома, испечь ему ночью кекс и проведывать его поутру? Притом Гарри, кажется, действительно нравится то, что Том может оказаться колдуном. Может, он думает, что если Том колдун, то они оба на одной стороне? То есть, если Том станет злым, у него будут друзья. Это как-то… неправильно. Но заманчиво. Господи, не введи меня во искушение. — Тебе нравится? — Ещё бы! Это даже лучше, чем быть Питером! — Ну нет! Питер летает! — Ладно, волшебник, я вижу, что тебе по душе. Летай, а я буду управлять пиратским кораблем. Йо-хо-хо! Спасибо! Я побегу, расскажу парням! Гарри срывается с места и исчезает за дверью. Через две секунды его голова появляется в двери ещё раз. — А можно, можно я подберу себе команду сам? Да? Спасибо, спасибо! Том остаётся в растерянности сидеть на своей кровати. Ладно. В конце концов, сейчас пора идти на завтрак в столовую. Обернувшись девять раз на одной ноге перед дверью, он говорит «Господи, помоги мне» и, подождав несколько секунд, выходит из своего поместья. По лестнице к нему поднимается Мэтью. Он широко улыбается. — Мой Лорд! Вижу, вы уже встали! — Привет, Мэтью, — неожиданно для себя покровительственно усмехается Том. — Как сегодня твоя борьба с собой? Не изменил ли вчера Господь твою роль в его Замысле? — и кладёт ему руку на плечо, пользуясь тем, что стоит выше на несколько ступенек. Мэтью ошарашенно смотрит на Тома. Судя по всему, он не ожидал таких слов. Том, правда, тоже. — Может быть, и изменил, сэр. Я больше не хочу ничего дурного. Я надеюсь, что это так и останется, сэр, пока я с вами. — Я рад за тебя, Мэтью. Оба молчат какое-то время. Затем глядят друг на друга и хором произносят: — Ты в столовую? Том и Мэтью смеются. Напряжение, которое они чувствовали, ушло. Они спускаются вниз в столовую: место, где они встретились впервые. Это довольно длинное и широкое, и поэтому кажущееся низким помещение. Стены в нём не оклеены обоями, а покрашены светло-зелёной краской. Пол оклеен какими-то новомодными черными фаянсовыми плитками, лежащими довольно неровно. Так как зимой солнце встаёт довольно поздно, свет ещё включен: четыре больших, забранных решётками светильника на потолке освещают столы, за которыми расположились практически все обитатели приюта. Малыши, дети, юноши с девушками и воспитатели сидят отдельно друг от друга. В начале столовой, у двери, расположились низкие столы с маленькими стульчиками. На них сидят те из малышей, что уже постарше и могут кушать сами, без того, чтобы их кормили. Артур Лаки всё равно ходит вокруг столиков и утирает малышам носы и рты розовой фланелевой тряпочкой. Том продвигается к окошку, через которое помощница повара выдаёт тарелки с едой. Взрослым дают яичницу из двух яиц, у малышей — рагу из овощей, для детей — овощной суп и капустные котлеты. К еде, вместо чая — дают слабый отвар из шиповника, чтобы приютские не болели зимой. После того, как Элизабет стала главой приюта, шиповник стал появляться в меню достаточно часто. В столовой, несмотря на приоткрытые окна, из которых тянет декабрьским сквозняком, стоит тяжёлый запах гнилой луковой шелухи, и Мэтью морщится. Том не обращает внимания. Нюхал он и не такие благовония. Взяв тарелку, он отправляется к столам средней высоты, за которыми сидят дети. Гарри делает ему большие глаза и широко ухмыляется. Потом на мгновение достаёт из-под стола и показывает ему небольшую книжку без обложки. «Питер Пэн», говорит Гарри одними губами, и у Тома перехватывает дыхание и темнеет в глазах от гнева. Гарри уже, наверное, прочёл книгу! А я только начал! Впрочем, Тому быстро становится стыдно. Так и должно быть. Гарри старше. Его опыт и знания — утешительный приз за приближающуюся смерть. Пять лет. Или шесть. Вот насколько Гарри ближе к гробовой доске! Или к гробовым доскам? По спине Тома пробегают мурашки. Уж Том-то знает, как он умрет и куда потом отправится. В самый разадский ад, так-то. И из-за этих мыслей тоже. Том заставляет себя улыбнуться и показывает Гарри большой палец. Красавчик начинает сиять так бесстыже, что в помещении становится светлее. На секунду Том видит, как столовка преображается, становясь ярко освещённой залой. За широким круглым столом в фиолетовой и белой одежде восседает Гарри, и его сияющие волосы венчает украшенный рубинами золотой обруч. Он смотрит на своего друга легко и светло. Том опускает глаза вниз, стыдясь тьмы в своём сердце, и тень у ног его на мраморных плитах кажется пролитыми чернилами. «Не такими уж хорошими друзьями, наверное, были Мерлин и Артур» — понимает Том. Дьявол в его душе вздыхает. Так или иначе, Том, продолжая улыбаться, садится за стол. Ещё никто не ест. Все смотрят на преподобного Джонса. Вот он приподнялся со своего места, прогрохотав стулом. Сложив руки, он произносит: — Очи всех уповают на Тебя, и Ты даешь им пищу их в свое время; открываешь руку Твою и насыщаешь все живущее по благоволению Своему. Джонс закатывает глаза и шевелит губами, и всю столовую наполняет многоголосое бормотание «Отче наш». Когда даже Артур Лаки добирается до конца и выжидательно глядит на пастора, Мэтью произносит: — Господи Боже, Отец Небесный, благослови нас и эти дары Твои, которые мы принимаем от щедрот Твоих, через Иисуса Христа, Господа нашего». — Ааааминь, — выдыхает столовка, и несколько минут слышен только стук ложек. Том старается управлять собой даже во время еды. Съев пару пробных ложек, он сразу понимает, какого этот суп качества: картошка вкуснейшая, морковь твёрдая и сладковатая, горох прогорк, лук отвратителен на вкус, а капустные котлеты представляют из себя хрустящие пересоленные комки с застревающими в зубах прожилками — но, в принципе, съедобны. Он решает последовать уже разработанной им ранее стратегии для поедания подобных супов. Том делит две капустные котлеты ложкой, каждую на три части. Их серединки он расковыривает и аккуратно засовывает внутрь весь лук, который может собрать. Считает количество кусочков картофеля: их десять. Сгребает плавающую морковь в одну сторону. Смотрит на творение рук своих и приступает к еде. Том быстро полил один из капустных кусков гороховой гущей, подцепил его ложкой и отправил в рот. Сделав несколько аккуратных жевательных движений, стараясь не добраться до серёдки с ужасным луком, он проглотил комок и запил его ложкой бульона. После чего вознаградил себя картошкой и морковкой. Их он тщательно прожевал, наслаждаясь вкусом, и затем отхлебнул шиповника. Первая из шести операций прошла удачно. Предстояло ещё пять. На мгновение он пожалел, что съел кекс Гарри — будь он голоднее, всё прошло бы легче. Впрочем, второй и третий цикл успешно последовали за первым. Но к четвёртому случилась беда: капуста развалилась во рту, и Том почувствовал ужасную, тошнотворную горечь лука: у него даже выступили слёзы. Чтобы заесть этот мерзкий вкус, ему потребовалось три ложки бульона и почти вся оставшаяся морковь. Но Том был твёрдо намерен приберечь картофель напоследок: он стал бы тем вкусом, который позволил бы ему примириться с завтраком. Поглядев в тарелку, он увидел ужасное зрелище: два оставшиеся куска капустной котлеты намокли в горохе и полностью развалились. Лук смешался с капустой, и их было уже не отличить. «Господи, за что!» — взмолился про себя Том. Мужественно набрав полную ложку получившейся каши, он отправил её в рот, решив проглотить не жуя. Едва не поперхнувшись, он сделал пару глотков — и тут почувствовал, что что-то щекочущее и длинное коснулось его горла. Волос! Какой ужас, волос! Проклятье! Том чувствует, что его душат слёзы. Удерживая во рту ужасный лук, он осторожно, прикрывая рукой другую руку, засовывает в рот указательный и большой палец. Нащупав там тонкий волос, он тянет за него и, чувствуя, как он ползёт по его горлу, еле сдерживаясь от того, чтобы не выплюнуть еду обратно в тарелку, вытаскивает его наружу. Волос оказывается седым. Последним отчаянным усилием Том глотает осквернённую еду и беззвучно плачет. — Том, всё в порядке? — шёпот Гарри исполнен сочувствия. Том молча мотает головой. Шмыгает носом. Показывает длинный осклизлый волос. Слёзы текут из его глаз. — Ебаный повар! — возмущённо шипит Гарри, затем встает со своего места. — Извините, миссис Коул! У Тома волосы в супе, он не может есть! Элизабет закатывает глаза и пытается проигнорировать это замечание. Однако Гарри не садится, и малыши начинают посмеиваться. — Юный Гарри Соул! Не будете ли вы так любезны сообщить нам, почему вы говорите вместо Тома? Неужели он не может пожаловаться сам? — Попробуй-ка тут пожалуйся, когда шевелюра мистера Грина забила тебе глотку! — С чего вы взяли, Соул, что это именно волос мистера Грина? — Ну, миссис Коул! Он совершено белый! Разве если сегодняшний лук нам доставил принц на белом коне! Честно, я подумываю начать собирать волосы нашего повара, которые нахожу в еде: думаю, я смогу сделать смычок для скрипки уже через неделю! Столовая испуганно гогочет. Пол Грин, старейший работник приюта, официально был вторым человеком после Коул, а учитывая то, что миссис Коул стремилась заслужить славу либеральной и современной управляющей… в общем, сироты чувствовали, на чьей стороне настоящая сила и кто действительно может сделать их жизнь невыносимой. То, что Гарри говорил, звучало как открытый призыв к восстанию. Право, бывали вещи и похуже каких-то там волос. — Вот что, — орёт Пол Грин, высунувшись из раздаточного окна: — я повар здесь уже тридцать семь лет! Ты, что ли, поварёнок, хочешь занять моё место? — Да вы не так плохо готовите, сэр! Чудо, что вы ещё умудряетесь сделать что-то съедобное из тех отходов, что мы можем позволить себе купить! Вот только ваши волосы, сэр, при всём уважении, совсем не годятся в пищу, даже как приправа! — примирительно кричит Гарри в сторону окошка, из которого торчит седая голова повара. — Ты не можешь отличить волос от варёного волоконца капусты, болван! Покажи его, и все увидят, что ты кретин! «Только бы это не был волос Грина, я не знаю, что повар сделает с Гарри, если он выставит его на посмешище перед всеми! Пожалуйста!» — Том весь сжался и напрягся, болезненно стараясь предотвратить любое из ужасных последствий. Гарри снял волос с пальца у окаменевшего Тома и предъявил его на всеобщее обозрение. Пастор Джонс поднялся со своего места, подошёл и внимательно изучил предмет спора. — Это действительно волос, — вынес он вердикт. — Действительно седой волос, вот только куда длиннее, чем борода или волосы мистера Грина. В нём почти два с половиной фута: удивительно, как ты его не заметил, когда ел, Том. Том, открыв рот, вылупился на Мэтью. — Что же это получается? Кто-то, пока я отворачиваюсь, бегает по моей кухне, размахивая трёхфутовой седой шевелюрой? — растерянно говорит Пол Грин. — Очевидно, сэр! Может быть, это кто-то из ваших родных? — Моя старуха померла десять лет как, преподобный Джонс, да упокоится её душа с миром. Коса у неё была дай бог каждому, вот только не вставала же она из могилки, чтобы мне помочь нарезать овощи! В столовой стало внезапно очень тихо. Тома начала колотить дрожь, и неимоверная усталость наваливается на его плечи. Вдруг малыши заорали в голос: кто-то из них подцепил вилкой в рагу целый пук волос и теперь держит вилку с этой пугающей добычей как можно дальше от себя, демонстрируя её собравшимся и не переставая орать. Один за другим, едоки в столовой начали внимательно смотреть в свои тарелки и находить там длинные седые волосы. Поднялся шум, переполох, кто-то выпрыгнул из-за стола, разбилась тарелка, малыши повалили из столовой, повар причитает по-бабьи, кто-то богохульствует, миссис Коул рвёт прямо в тарелку, Мэтью кричит «Господи, оборони нас от зла!», уборщица воет жутким голосом, Артур Лаки, растеряно улыбаясь, бежит за малышами... Гарри подцепил Тома под руку и потащил его прочь из столовой, почему-то радостно смеясь.