Тайна глубин сознания

      Параноидный синдром свидетельствует о значительной глубине психического расстройства, которое захватывает все сферы душевной деятельности, изменяя поведение больного. Синдром характеризуется преобладанием образного бреда, тесно связанного со слуховыми галлюцинациями, бредом преследования, тревогой и подавленным настроением.

***

      Длинные, костлявые пальцы тети Петуньи сжимали горло племянницы. Миссис Дурсль всей душой ненавидела дочь Лили — слишком уж та напоминала ей свою сестру, отличаясь лишь цветом волос.       Камелия судорожно извивалась под тяжестью тети, отчаянно пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Затылок ныл после удара об пол. — Как же я тебя ненавижу! — вскрикнула Петунья, а по ее щекам текли слезы. Она занесла руку и с силой ударила девочку по лицу. — Из-за тебя и твоего ненормального отца… — ее голос становился все громче, а удары — сильнее. — Мерзкое отродье! От тебя одни проблемы! Она нависла над Камелией, продолжая избивать ее. — Я говорила Лили… говорила, что все вы ненормальные, но она не верила! И чем это кончилось? — слезы текли по ее лицу, капая на платье. — Подохла! Дура! Сама виновата!       Очередной удар. Камелии показалось, что челюсть вот-вот вылетит из сустава. Щеки жгло, живот сводило от голода.       Она больше не могла это терпеть.       Каждый раз, когда дядя Вернон и Дадли уходили из дома, Петунья словно срывалась с цепи. Била, кричала, плевалась ядом, как змея.       Хотя лучше уж она.       Дядя… он не только унижал ее физически, но и обрушивал на нее потоки ненормативной лексики, превращая жизнь в кошмар.       Дадли просто копировал родителей. Опускал ее голову в школьный унитаз, зная, что она не сможет сопротивляться.       Эта семья ненавидела ее.       Камелия напоминала Петунье что-то, что та давно пыталась забыть, и это разрывало старые раны. Вернон боялся всего необычного, а Дадли… Дадли просто любил издеваться.       Но хуже всего было не это. Не избиения. Не голод. А шепот. Низкий, змеистый голос, который звал ее. Снова и снова. Она затыкала уши, но это не помогало. Она закрывалась в чулане, но голос все равно проникал внутрь.И только удары дяди заглушали его.       Но ненадолго.       Он возвращался.       Он всегда возвращался. — Вставай! — приказала Петунья, поднимаясь на ноги. — Живо в свой чулан!       Она сплюнула в сторону племянницы, но, не увидев никакой реакции, закричала: — Я сказала, живо! Чтобы до вечера не видела тебя! Камелия попыталась подняться, но головокружение сбило ее с ног.       Она боялась чулана.       Маленького, темного… скрывающего в себе что-то. Но у нее не было выбора. Чулан был сырой. Пропахший плесенью. Старый матрас, оставшийся от тетушки Мардж, вонял псиной. Лампа давно перегорела, но менять ее никто не собирался.       Камелия свернулась калачиком.       Ее бил озноб. Легкие горели. Рот пересох.       Чертова Петунья и ее хризантемы…       Она замерла.       Пальцы.       Ледяные, тонкие пальцы начали чертить узоры у нее на спине. Камелия зажала рот рукой, чтобы не закричать.       Тварь       Она не знала, что это.       Но знала, что это нечто следит за ней уже несколько лет.       Ей никогда не хватало смелости повернуться. Она не хотела видеть свой кошмар. «Все хорошо. Сейчас оно уйдет. Сейчас все закончится…» Но она знала, что это ложь.       Дверь хлопнула.       Дурсли вернулись. — Дорогая, я купил нашему маленькому мальчику новую одежду! Теперь он точно утрет нос этому Оливеру Вудпекеру! — радостно прохрюкал Вернон. — О, мой сладкий! — всплеснула руками Петунья. — Теперь ты будешь самым завидным женихом! — За стол! Сегодня у нас курица в панировке!       Желудок Камелии издал жалобный звук. Но ужина для нее не будет. Как и всегда.       Она была слишком худой, с синяками под глазами. Слишком слабой. Слишком сломанной.       А невидимая Тварь продолжала касаться ее, убивая изнутри.       Дни сменялись неделями.       А тревога только росла.       Камелия не могла избавиться от чувства, что за ней наблюдают.       Она проверяла каждый угол комнаты, искала камеры, подслушивающие устройства.       Либо их не было, либо они были слишком хорошо спрятаны.       Но ощущение чужого взгляда не исчезало.       Она начала подозревать, что Дурсли — не люди.       Что они — нечто другое.       Она качалась на стуле, сжимая в руках пряди волос. — Они следят… но кому я нужна? Зачем? — бормотала она.       Она увидела мальчика на велосипеде за окном. И почему-то он показался ей странным. — Эй, девчонка! — рявкнул Вернон. — Быстро в гараж! Разбери мусор!       Он схватил ее за запястье, грубо дернув. Камелия схватилась за столешницу, удержав равновесие.       «Он ненастоящий…» — Ты что, оглохла?! — завопил он, брызгая слюной. — Пошел ты, жирный кусок дерьма, — выпалила она.       Мгновение — и лицо Вернона стало багровым. — ДА КАК ТЫ СМЕЕШЬ, МЕРЗКОЕ СОЗДАНИЕ?! — Заткнись, тупая свинья, — ее голос был холодным, спокойным.       Вернон сглотнул. — Ах ты, маленькая…       Он занес руку, но Камелия увернулась и схватила нож со стола. — Не трогай меня. Или я вонжу его тебе в горло.       В дверях появилась Петунья. — Вернон, почему ты кричишь? Опять эта дрянь…       Она замерла, увидев нож. — Ах ты мерзкая тварь! Брось его, пока я тебя им не порезала! — Заткнись, неудачная копия лошади, — Камелия не узнавала себя.       Ее трясло, но она чувствовала…       Облегчение.       Наконец-то она сказала им это. — Вы… из-за вас я слышу этот голос! Эти прикосновения!       Петунья сжала губы. — Ненормальная, — прошипел Вернон. — Впрочем, как и твои уроды-родители, — добавила Петунья.       Последняя капля. — ЗАТКНИСЬ!       Камелия размахнулась ножом. Лезвие скользнуло по руке Вернона. Красная струйка побежала вниз. — Боже… — Петунья бросилась прочь. Вернон побледнел.       Он знал. Он всегда знал. Они зря оставили ее в этом доме.       Теперь уже поздно.       Вернон метался между багровой яростью и ледяным страхом. Он всегда боялся, что эта ненормальная однажды решится на нечто безумное. Надо было избавиться от неё ещё тогда, в самом начале, отдав в приют. Но жадность пересилила здравый смысл — пособия, которые платили за опекунство над сиротой, были больно заманчивы. Дотерпеть до совершеннолетия, а дальше пусть делает что хочет. Он надеялся, что страх загонит девчонку в угол, заставит её покорно подчиняться, но, похоже, в её голове творился хаос.       Петунья вбежала в коридор, дрожащими руками схватила телефон и принялась судорожно набирать номер. Гудки тянулись мучительно долго, как будто оператор уснул прямо на рабочем месте. Но наконец в трубке раздался женский голос. Петунья заговорила торопливо, сбивчиво, играя роль несчастной женщины с больным ребёнком. Она знала, что нужно сказать, чтобы вызвать помощь.       Тем временем на кухне продолжалась бойня. Камелия вновь и вновь наносила удары, и «Лже-Вернон» уже был покрыт ранами. Некоторые из них оказались серьёзными. Она дрожала, сердце колотилось в бешеном ритме, но с каждой новой раной сквозь ужас пробивалось странное чувство…удовольствия. Ей никогда раньше не приходилось причинять вред, но отрицать очевидное было бессмысленно — видеть, как он корчится от боли, было приятно.       «Он же всё равно не настоящий», — крутилась в голове навязчивая мысль.       Она желала, чтобы Вернон почувствовал на себе хоть часть того, что испытывала она все эти годы. Чтоб понял, каково это — жить в постоянном страхе, просыпаться среди ночи, зная, что впереди ждёт лишь новая порция боли и унижений.       За окном завыла сирена. Дверь громко распахнулась, и Петунья, указывая пальцем в сторону кухни, взволнованно что-то залепетала.       Дальше всё произошло слишком быстро. Несколько мужчин в белых халатах ворвались в дом, схватили Камелию и потащили к машине. Она извивалась, кусалась, кричала, пытаясь схватить хоть что-то острое, но тщетно. В салоне её крепко пристегнули ремнями, а через мгновение в вену впилась игла. Внутри разлилась странная, тяжёлая усталость. Через несколько минут веки стали непослушными, а затем сознание погасло.       Она очнулась в холодной, пропахшей плесенью комнате. Грязные стены, потемневший от времени деревянный пол, запах лекарств, смешанный с чем-то гнилостным. Ремни на запястьях и лодыжках не оставляли ни малейшего шанса пошевелиться.       За стеной раздался истерический смех, пробирающий до самых костей. Волна страха накрыла Камелию с головой. В голову полезли бредовые мысли — а вдруг её похитили инопланетяне? Вдруг они собираются ставить на ней эксперименты?       Она снова начала рваться из пут, но ремни держали крепко. Запрокинув голову, закричала, разовая горло, и собственный голос показался ей чужим. Слёзы жгли кожу, затекали в уголки губ, но она уже не пыталась их сдерживать.       Спокойствие, которого ей удавалось придерживаться столько лет, разбилось вдребезги ещё тогда, когда она попала в этот дом. А теперь вместе с ним рассыпалась и её стойкость.       Так началась эта история. Девочка-которая-выжила. Первая, кто пережил смертельное заклинание. Дочь великих Джеймса и Лили. Крестница последнего из рода Блэков. Всё это больше ничего не значило. Теперь она всего лишь пациентка психиатрической клиники.