О танцах, Вивальди и клевере в кармане

Проклятое приложение на телефоне неправильно высчитывает калории. По-другому просто и быть не может, разве мог он поправиться на 300 грамм, если совсем ничего не ел? Дима затравленно смотрит на гречневую кашу и котлету - как же пахнет, господи! Приложение показывает слишком большую цифру, она маячит перед глазами ярко-красными неоновыми бликами, хоть глаз выколи. Дима отковыривает вилкой маленький кусочек от котлеты, гоняет ее по краю тарелки. Съесть или нет, съесть или... - Что блядь за фигня, - Антон смотрит на него, как на ненормального. Худой высокий Антон с каким-то сверхъестественным метаболизмом. Дима бы почку за такое продал, да жаль, что не сработает. Расчлененная котлета остаётся лежать в горе гречки. Дима откладывает вилку и складывает руки под столом. - Поз, ты совсем крышей поехал? Антону не понять, жуёт за обе щеки, как ненормальный, торопится. Дима знает, что он волнуется. Еще бы, кто б не волновался. Арсений Сергеевич взглядами молнии мечет на обычных занятиях, а тут репетиции к отчету. - Ешь, тебе говорю, - твердит Антон, приступает ко второй котлете. – Сил совсем не останется ни на что, дальше скорые, больницы. Ты этого что ли добиваешься? - Я не худею, Тох, - продолжает Дима. – Мне Попов месяц назад сказал килограмм скинуть, а он не то, что не скидывается, так накидывается. Меня ж выгонят, по стандартам не выпущусь. - Ты не выпустишься, потому что даже крошечную Фролову поднять не сможешь, - Антон отодвигает пустую тарелку в сторону и поворачивается к нему. Трет ладони о джинсы. Серебряные кольца на длинных худых пальцах бросаются в глаза. – Чтобы девчонок в пируэтах подкидывать, надо хоть какие-то силы иметь. Плюнь ты на это похудение, сейчас начнутся тренировки, все лишнее сразу потеряешь от нагрузки и постоянной трясучки. Дима пожимает плечами: - Да не факт. Я вряд ли вообще на репетиции попаду, Попов список никак не вывесит с второстепенными ролями. Чувствую, он заметил, что я не похудел. Антон зависает на секунду, смотрит куда-то вдаль, и Дима поворачивается в ту сторону. В столовой почти у самого входа сидит Арсений Сергеевич и разговаривает с преподавательницей младших курсов. Ее тонкие красные губы хищно расползаются от каждого сказанного им слова. Антон тянется за стоящим рядом стаканом с компотом и как в тумане осушает его на половину. - Волнуешься, Тох? – Антон ничего не отвечает. – Да возьмет он тебя, и так всем понятно уже. Шеминов же никакой. Антон снова вытирает ладони о джинсы. - Шеминов пашет как ненормальный, и ты видел, как он менаж* сейчас делает? – Антон снова бросает взгляд на Арсения Сергеевича. - Ну видел я, и что? У него как-то без души выходит что ли. - А у меня и без души, и без техники, - Антон вытаскивает из-под скамейки повидавший виды рюкзак. Хлопает по верхнему карману – проверяет, там ли пачка сигарет. Смотрит на Попова и курить хочется до трясучки в руках. Он как наркоман, лишенный дозы, ищет утешение в чем-нибудь другом. Преподавательница заливисто смеется на всю столовую, откидывает голову назад и в ее волосах, уложенных в идеальное каре, солнечные лучи играют руками-нитями. Арсений Сергеевич улыбается ей в ответ. Под таким освещением его голубые глаза Антон видит с другого конца помещения, горькая зависть разливается в нем с невероятной скоростью, тягучей лавой бежит по нервным окончаниям, так хочется вскочить с места, подойти, обратить на себя внимание, но Антон молчит. Теребит кольцо на указательном пальце, портфель наготове уже перекинут через плечо. – Пойдешь на улицу? Курить страшно хочется. - Да почему бы и нет, - Дима кидает взгляд на котлету. Думает, что вот отломит он немного, ничего же не случится, Солнце не взорвется, метеорит не упадет на него, никто не умрет в конце концов. Антон встает с места, и Дима уже тянется вилкой к тарелке. - Ну куда ты столько ешь, - Добровольский садится напротив, на его худом лице замирает притворная озабоченность. – Так тебя точно никуда не возьмут, а Арсений Сергеевич только что обмолвился в разговоре с нашей чудесной Аленой Витальевной, что окончательное распределение подтанцовки сегодня вечером уже будет. Дима откладывает вилку и вскакивает с места. - Ну ты ешь-ешь, - улыбается Добровольский. – Один вечер уже не решит ничего. - Твоих советов никто не спрашивает, - Антон нависает сверху, ладонь руки складывается в кулак. - Да что ты, Тох, - Добровольский улыбается, поднимает ладони в защитном жесте. - К тебе-то какие претензии. Кстати, Шеминов уже в зале с 7 утра вовсю тренируется, думал, ты к делу ответственней подойдешь. Завтра же утром у вас там все решается? Времечка-то ой как мало! Антон сжимает кулак еще с большей силой. Но на заднем плане он слышит заливистый смех как там ее…. Алены Витальевны? Он непроизвольно поворачивает голову в их сторону. Тонкая рука девушки, лежащая на столе, становится все ближе к Арсению Сергеевичу. Антон отворачивается. Впереди тяжелое занятие. - Иди репетируй своего Дроссельмейера, - Антон поправляет лямку рюкзака. – Благо роль маленькая. Добровольский резко вскакивает, лавка со скрипом отъезжает в сторону, и все заинтересовано оборачиваются в их сторону. - Не указывай, Шастун, куда мне идти и что делать. - Тох, пошли, - влезает Дима. – На арт-патронаж опоздаем… - Слушай, у тебя проблемы какие-то? – продолжает Антон, невольно повышая голос. - У меня никаких, Шастун, - Добровольский выпрямляет спину. Пижон. Смотрит, гневно, остро. Но вдруг в его лице что-то меняется и… - Просто перестань… Антон не успевает закончить. - Что здесь происходит? У Алены Витальевны резкие духи, острые скулы и прямой упрямый взгляд. Она заправляет прядь за ухо и скрещивает кисти худых рук на груди. Вся от носков острых лодочек до затылка - ледяная статуя. Ее приятный тембр голоса сквозит ничем не прикрытым раздражением, Антон с интересом рассматривает ее – она умеет себя подать, обратить внимание. Антону становится смешно – такая из себя вся балерина, прям на лбу написано. Он улыбается про себя и проворачивает кольцо на пальце – помогает сконцентрироваться. - Я еще раз спрашиваю, у вас проблемы, мальчики? Добровольский хитрой лисой подступает к ней. Обволакивает обаянием, Антон кривится. Девчонки, стоящие поодаль и наблюдающие за всей этой картиной, чуть ли не картинно вздыхают. Вот глупые, - думает Антон. Он чувствует позади себя застывшую фигуру. Их разделяет два-три шага, но Антону кажется, что преподаватель дышит ему в затылок. Он слышит его горький парфюм, и ностальгия разливается по всему телу, тяжело стучит в сердце. Антон сглатывает, но не оборачивается. Он думает о той ночи только когда становится совсем плохо. Когда дико уставший ложится в кровать и кажется, что все так тоскливо и одиноко. Этот горький запах врастает в кожу, мерещится на каждом шагу. Он то ли хочет стесать его ногтями, то ли наоборот пропитаться им насквозь. Антон еще не решил, что губительней. - Ну что вы, Алена Витальевна, - Добровольский убедительно улыбается. – Нет у нас никаких проблем. Просто Антон чуток от своих наушников оглох, вот и громче стал разговаривать. Антон дергается с места, но вовремя себя останавливает. Алена Витальевна смотрит недоверчиво на него: - Первый раз такое слышу, - говорит она. – Это так? Антон молча пожимает плечами. Добровольский заварил, пусть сам и заканчивает эту нелепую шарманку. - Главное, чтобы музыку слышал, - раздается позади. Антон отвечает: - Музыку я прекрасно слышу, не переживайте. И сам удивляется – надо же, как отстраненно вышло, а гиря на сердце тяжелая, тащит вниз, что есть силы. - Уж я надеюсь, - в голосе Арсения Сергеевича слышатся смеющиеся нотки. Так хочется повернуться, но нет. – Алена Витальевна, у вас сейчас какая аудитория? Алена Витальевна обходит Антона и пропадает из поля его зрения. Глухой стук ее каблуков становится все тише и тише, пока вовсе не утопает в нарастающем гуле столовой. Добровольский скалится. - На патрон? – Дима кивает в сторону выхода. - Ага. Антон на Добровольского больше не оборачивается. Чувствует его взгляд до самого выхода из столовой. Целый год учатся вместе, оба смогли перевестись из своих маленьких провинциальных училищ в такой богатый на танцоров Питер, но только сейчас он понимает, что тот из себя представляет. И с каждым шагом злость стихает, слабым туманом растекается по повидавшим видам полам коридора. - Придурок, - ворчит Дима, поправляет очки и как-то забавно поджимает губы. Антон хлопает его по спине. - Ну а ты как хотел. - Железки твои, конечно, через толстовку чувствуются. Антон кольца и браслеты свои очень любит. Он улыбается. На душе все равно остается вяжущий осадок. Список с подтанцовкой появляется на доске объявлений ровно с концом последней лекции. Антон искренне рад за друга – Позов с упоением говорит, что с самого раннего утра завтра начнет разучивать роль Фрица. Даже Матвиенко досталась массовка! Значит, получается, есть прогресс. Он светится и улыбается во все тридцать два зуба. Девчонка, стоявшая рядом с ним у объявления, искренне поздравляет его и говорит, что очень достойно. Ее русые волосы собраны в тугой пучок, и Позова она выше на полголовы. Позов отчего-то смущается. - Надо было, наверное, спросить, как ее зовут, - вздыхает он потом. Антон пожимает плечами, тут уж он не советчик. У самого такая каша в сердце. Сам он после пар и шумного обсуждения о распределении домой не спешит, доходит с другом до остановки – голову проветрить. И возвращается в пустую аудиторию. Макар зовет тусить. Тысячей и одной смс телефон разрывается. Хочется пойти потанцевать, покачать неосознанно телом, чтобы никто не следил за движением твоих рук, ног. Нет. Антон на максимум ставит пассивно-агрессивный рок-недорэп. Разминается перед зеркалом, ища в своих движениях малейшие неточности. Даже на разминке хочется быть идеальным, хочется показать «Да, я достоин, не видите что ли»? С речитативом, отражающимся от стен студии, в Антоне закипает ярость. Тупая. Горькая. Она вяжет на языке, спускается по горлу. Хочет залезть глубже, тянет свои щупальца туда, куда Антон даже себя не пускает. Чувство разрастается в нем быстро и резко. Он отпускает его в танец. Пытается раствориться в словах, поймать ритм. Каждое слово гремит, обрушивается с ним в прыжках – все смешивается в нем, выплёскивается наружу. Он мыслями вроде и здесь, в студии, но сердце стучит где-то совсем далеко. Антон может и не выглядит, как парень, сутки проводящий в библиотеке, но книг много прочитал. Наверное, в этом и есть его проблема – в большинстве своем концовка была хорошей. Главный герой всегда добивался поставленной цели, будь то любовь всей жизни или клад с сокровищами. Но жизнь не книга, тут сюжет под тебя изначально не прописан, и как ступить в нужном направлении, Антон не знает. Для него всегда загадкой было – вот как сказать преподавателю, что чувства к нему совсем не такие. Более глубокие. Сложные. Антон молчать был бы и рад, да уже невмоготу совсем. В нем этот юношеский максимализм решил проснуться в двадцать два. В этом возрасте мозги обычно включаются. У Антона же все не как у людей. С каждой секундой Антону кажется, что у него как и у солиста развивается маниакально-депрессивный психоз. Он погружается все глубже и глубже, движения выходят все легче. Выворот у него не такой идеальный, как у Добровольского, да и нет той усидчивости Шеминова. Но что-то в нем должно же быть, если Арсений Сергеевич его на главную роль выдвигает? У Арсения Сергеевича в голове метели танцуют сложные хороводы. Антон в этом уверен. Понять логику его действий практически невозможно. Вот он кроет тебя чуть ли не матом, который Антон за гаражами не слышал даже, а вот он уже представитель типичной питерской интеллигенции – сдержанная улыбка, длинные фразы, напичканные с ног до головы метафорами и оксюморонами. Понять его невозможно, как бы сильно ни хотелось. Антон не знает, почему его так клинит, почему свет сошелся именно на чертовом Попове. - Это что еще здесь такое?- Алена Витальевна в дверном проеме выглядит пугающе. Антон останавливается, и как какая-то жалкая пятнадцатилетка не хочет встречаться с ней глазами. В студии все еще отражаются громкие слова про эмигрантский запас слов, Антон судорожно начинает вспоминать, есть там мат или нет, а то совсем не очень выйдет. - Что ты здесь делаешь? – Алена Витальевна подходит к колонке, к которой подключен телефон и вырубает звук. – Академия уже закрыта. Она смотрит на часы на тонкой руке. «Носи в кармане четырехлистный клевер, приноси удачу», бабушка умерла пять лет назад, а совет бы пригодился. Удачи ему не хватает. - Уже как тридцать минут закрыта. Опять придется жалобу на охрану писать что ли. Правильная. - Я тренировался. У нас решается, кто будет в постановке участвовать, - говорит он. – Единственное место, где это можно сделать. Алена Витальевна скептично смотрит снова на колонку. - Ну не под Вивальди же, - добавляет Антон. Мокрая челка липнет ко лбу, Антон оттягивает футболку. Жарко. - У тебя десять минут на сборы. Антон смотрит на нее и думает, да явно у нее к Попову что-то есть. Не просто же так она на него смотрела, как кошка ластилась, чуть ли носом об руку не тыкалась. Ей же лет двадцать пять. Молодая еще. Антон знает, что она в Академии вроде стажера, большую часть полы на сцене отбивает то ли тут, в Питере, то ли в Москве. Он поэтому ее и редко видит. Попов вот что тут забыл, хотя нет. Антону плевать, хоть пусть поселится, его бы он каждый день в коридорах встречал. Сердце бы падало по сто раз в пятки, но ничего, поднял бы. Но она же никакая, лист, прописанный вдоль и поперек правилами-идеалами. Не плохая, нет, но не цепляющая. Антон отчего-то привык думать, что Арсению Сергеевичу должен понравиться кто-то взрывной, яркий, как палитра. Сам он не такой серьезный, каким себя выставляет. Антону приятно думать, что тогда в клубе был он, хотя это и абсурдно. Но мысли о том, что препод по балету дергался под хиты в полубреду, подстегивает Антона еще больше верить в свою легенду. Арсений Сергеевич не сухарь, нет, он просто не пробивной, но глаза выдают. - Еще одну песню, и иду, - говорит Антон. Алена Витальевна кивает и уходит. Антон включает ту же самую песню снова, только когда эхо ее шагов совсем не слышно. В нем снова горит ярким пламенем. Антон боится произносить это слово на рычащую, нет. Он не готов. Закрывает глаза и ведет. Музыка ложится ему на плечи, придавливает к полу, делая шаг уверенней. Антон поднимает подбородок, в пол не смотрит, но и перед собой ничего не видит совершенно. Ноги сами отрывают его от земли. С каждым движением руки он уходит в себя. Раз. Grand temps leve passe. Антон оказывается в другом углу студии. Легкие печет. Тихо, спокойно. Бит нарастает с каждым словом, острый тембр солиста скребет ушную раковину. Внутри все печет. Антон знает, что это. Рычащая все никак не оставит его в покое, она зарывается в его сердце, стучит напролом. Антон концентрируется на словах. Еще немного, он вот-вот ее выгонит из себя, так же быстро, как она и ворвалась. Он вкладывает всего себя в движения. Он видит свои глаза в зеркале – яркие. Антон любит Вивальди, особенно грандиозную «Зиму», она у него с Арсением Сергеевичем ассоциируется, так же щемит в сердце, но под агрессивную читку танцевать выходит проще. Он ловит для себя ритм и точно знает – попадает, не ошибается. Два. Grand pas de chat. Касается пола, по шее ручьем течет пот. - Не думай много, Шастун, сразу начинаешь лажать, - Антон не вздрагивает, не останавливается. Не оборачивается. Он видит в отражении фигуру у двери. Она тихо перемещается к окну и привычно облокачивается о подоконник. Ждет. Антон знает – ищет, что не так. Но стараться уже нет смысла. Он знает – песни осталось секунд 10. Она ускользает вместе со сквозняком в коридор. Антон останавливается. Поправляет челку, только сейчас замечая, что кольца и браслеты свои не снял. Вот и сам дал лишний раз придраться. - Недурно, - говорит Арсений Сергеевич. На нем черная рубашка, брюки, а на носу очки в толстой черной оправе. В руке - черное пальто, из рукава которого на пол волочится шарф. Рычащая проваливает восвояси от неожиданного намека на похвалу. – Меньше думаешь, выше и дальше прыгаешь. Так у тебя это работает? То ли риторический вопрос, то ли отвечать надо. Антон пожимает плечами, еще не отошел. - Или на твою технику музыка влияет? Антон только сейчас замечает, что песня сменилась – через слово мат, но хотя бы на английском. Он заставить себя не может сдвинуться с места и вырубить. Арсений Сергеевич берет в руки его телефон. Антон догадывается – тот пролистывает плейлист. - Ну «Щелкунчика» под такое не станцуешь, - Арсений Сергеевич поднимает глаза. – Меньше облаков в голове, и будет лучше. - Да это мой максимум, - Антон подходит и забирает телефон из рук, обрывая музыку. – Выше не получается, дальше тоже. - А ты не ной, а работай. - Арсений Сергеевич оставляет пальто на подоконнике. – Врубай свою шарманку. - Что? – Антон так и замирает. Мокрый. С телефоном в руках. Все еще дыхание перевести не может. - Музыку включай свою. Антон включает. Думает – день не мог стать страннее. Арсений Сергеевич редко при них танцует, но то, что видел Антон – как Барышников, но лучше. Сейчас тот выходит в центр студии, разминает шею, встряхивает плечи, ноги. Как будто перезагружается. Антон отходит к подоконнику, разглядывает острые, как ножи, скулы, черные, как смоль, волосы, морщится и хочет отвернуться, но не может. Невыносимо. - Grand pas de chat? – Арсений Сергеевич поворачивается в его сторону. Его улыбка хорошо соскабливалась бы ножом, сходила слоями, ломкими и тонкими, осыпалась на доски студии и пачкала кончики ботинок. Антон кивает, а про себя думает. «Просто пиздец, надо же было так угораздить». На плечах Арсения Сергеевича желтые лучи лампы плетут свои невесомые паутины. Музыка нарастает. Прыжок! Антон не понимает – как так идеально выходит, он вроде бы то же самое все делает. - Давай, пробуй, - Арсений Сергеевич подходит к нему, поправляет челку длинными пальцами. Антон зависает. - Старайся только. Моментально хочется возразить: а до этого он не старался что ли? Но Антон только крепче сжимает губы. - Ну давай, что завис, - настойчиво говорит Арсений Сергеевич, внимательно и слишком напористо смотря на Антона. От этого взгляда еще сильнее хочется сорваться с места и выйти. «Как заебало, как вытащить это из себя» Первый прыжок не получается. Не получилось и во второй раз. Третий. Десятый. Пятидесятый. Арсений Сергеевич говорит «еще». - Я не могу, - говорит Антон, разводя руки. Он уже не чувствует ног. – Ты сомневаешься в себе или во мне как в преподавателе? – следует немедленный ответ. – В себе, – говорит Антон. Правде надо смотреть в глаза. Антон поднимет подбородок выше. Губы Арсения Сергеевича сжимаются в узкую линию, взгляд выжигает на лице Антона дыру размером с Марианскую впадину. Арсений Сергеевич весь словно состоит из соли и ветра, в глазах то ли цунами бушуют, то ли штиль. - Тогда еще раз, - говорит он. Антон вздыхает, но повторяет снова и снова. Он уже теряет счет времени, начинает казаться, что еще прыжок, и пол не выдержит. Музыка сменяется, Арсений Сергеевич говорит то сильнее опорной отталкиваться, то за руками следить, то вниз не смотреть. Антон все правила в голове собирает, вроде делает, как говорят, но идеально не выходит. А Арсению Сергеевичу нужно только «идеально». Антон уже готов к новому заходу, Арсений Сергеевич обрывает: - Так, все, а то рассвет тут встречать будем. Антон подходит к телефону. Без пяти двенадцать. Антон вытирает футболкой лицо. - До дома подбросить? - Не, пешком дойду. Близко, - выпаливает он. Уши начинают гореть. Он и так не знает, как выдержал с этим человеком наедине столько времени. Арсений Сергеевич щурится. Аккуратно уложенные волосы подсвечиваются синим светом. Антону кажется, что он стоит по колено в болотной жиже в центре студии. И с каждой секундой, пока Арсений Сергеевич смотрит на него, его затягивает все глубже и глубже. - Ну смотри. Он забирает пальто с подоконника и кивает. «Ну смотри. Ага, в свое светлое и прекрасное будущее», - хочется добавить Антону. Арсений Сергеевич уходит, а Антон чувствует, как начинает успокаиваться сердце.