О танцах, Вивальди и клевере в кармане

Антон так и не сомкнул глаз за ночь – на душе противно скребли кошки. До распределения остаются считанные часы, и наверняка Арсений Сергеевич перед объявлением результатов заставит выйти в центр и станцевать перед всей группой еще раз. То ли шанс, то ли попытка лишний раз унизить. Вся массовка уже распределена, мест нет. Антон знает, что, если не заполучит завтра роль, приговор вынесен – выше тройки по аттестации он не получит. Придется идти проситься в другие группы с более слабым составом, чтобы вообще выпуститься из Академии. Жестоко, но эффективно, желание проявить себя растет в стремительной прогрессии. Антон смотрит на стрелку часов – тик-так. Пять утра. Плетется медленно, тягуче. Хочется прокрутить ее до вечера, пережить бы уже все это. Антон переворачивается лицом к стене и закрывает глаза в тысячный раз, до будильника полтора часа. Танцевать отчетник в группе Арсения Сергеевича – невероятная удача. Массовка, конечно, так себе, но и чтобы туда попасть надо постараться. Арсений Сергеевич до этого просто душу вынимал из них, а у Антона, к сожалению, задел сердце. Словно вонзил в него несколько стрел, попал в него глубоко, надолго, провернул до самого основания и так и оставил. Разбирайся, как хочешь. Антон переворачивается на другой бок. Ощущение, что это росло в нем все эти годы, но сильно мешать стало только сейчас. Просто в один прекрасный момент, слушая ругань и замечания Арсения Сергеевича, смотря в его пронзительные глаза, Антон понял, что приплыли, нормальная жизнь развернулась на 180 градусов и чуть ли не вприпрыжку побежала прочь, оставляя только полнейшее отупление и неконтролируемые эмоции. Это и стало началом. Началом долгих взглядов, пока Арсений Сергеевич не видит, учащенного сердцебиения под ребрами и вспотевших ладоней, которые часто надо вытирать о шершавую ткань спортивных лосин, а то не дай бог еще выронит партнершу в элементе. От этих мыслей лежать становится совершенно невозможно. Антон поднимается с кровати, отпихивая Кота в сторону. Тот с громким мяуканьем сваливается с кровати и обиженно на него смотрит, дескать «ну ты сам не спишь, хоть другим не мешай». - Мне б твои проблемы, - отвечает ему Антон. Из джинсов, висящих на спинке стула, вытаскивает пачку сигарет и в трусах идет на кухню ставить эмалированный чайник. Кот продолжает орать под ногами, то ли все еще возмущаясь, то ли уже требуя еды. Антон на него внимания не обращает, от плиты поджигает сигарету и в одних трусах залезает на высокий подоконник. За окном медленно падает снег, и в пять утра улицы кажутся такими одинокими и пугающими. За окном свои последние дни доживает октябрь месяц. Прощается последними желтыми листьями, улетающими на юг птицами, страстными свистящими ветрами. Антон делает затяжку.
 Ребра изнутри чешутся, чувство ломится наружу. Холодный воздух руками-веточками касается его щек, зарывается в волосы. Антон вздрагивает, но руку на улицу высовывает и стряхивает пепел. Шеминов точно не спит, - думает Антон. Наверняка уже на низком старте, упаковал сумку с формой. От Макара приходит сообщение с прикрепленной фотографией. Он, обнимая двух девчонок своей огромной рукой, широко улыбается в камеру. Опять по клубам ходит. Антон отправляет смайлик «палец вверх» и заходит в социальные сети, делая еще одну затяжку. Он почти не подписан ни на кого, да и времени особенно нет – вся его жизнь - это вечная каденция из подъема, пар по теории и тренировок, после которых лишь бы дойти до дома. Первая публикация, попадающаяся на глаза, – Добровольский. Он со всех фотографий улыбается искренне и совершенно не наигранно. Антон бы удивился, не зная, как он умеет притворяться. Начинать день с его лица – та еще радость. Чайник разрывает мысли свистом. Антон спрыгивает с подоконника, выключает конфорку и идет собираться. День обещает утянуть на дно, похуже Титаника. Когда Антон приходит в студию, там в тишине, на полу сидят одногруппники. Форменные белые футболки и черные леггинсы рассыпаны по всей аудитории. Инкубаторские, - думает Антон. Он садится рядом с другом и закрывает глаза. Нервы раскалены до предела. Тронь его, и он рассыплется по студии, дисперсной пылью забьется в трещины между досками паркета. Позов молчит, не отвлекает от самокопания. Сам небось волнуется, но виду старается не показывать. Зачем еще больший нервяк создавать. Арсений Сергеевич заходит в аудиторию с блокнотом в руке. Устраивает перекличку, пробегается по ролям. Антон с каждой фамилией вздрагивает. Они с Шеминовым в самом конце. - Шеминов Стас! - Я здесь! – тот поднимает руку и поднимается с пола. Арсений Сергеевич откладывает блокнот в сторону и кивает в сторону магнитофона: - Давай в центр. По Шеминову совсем не видно, что он нервничает. Он спокоен, как кит. Бодро для восьми утра проходит в центр студии и вопросительно смотрит на Арсения Сергеевича. Тот взглядом находит Антона и, словно подтвердив что-то в своей голове, кивает. - Ну что ж, у нас остался один пробел в актерском составе. На партию Щелкунчика у нас претендуют Шастун и Шеминов, я, в принципе, с кандидатурой уже определился. Сразу скажу, что мое решение основывается на вашем прогрессе в течение всех этих лет. У каждого он есть, но кое-кто старался больше. Арсений Сергеевич снова берет в руки блокнот. Открывает новую страницу и что-то там чертит. - Телефон с собой? Шеминов кивает. Ребята в аудитории в непонимании перешептываются. Перед ними разворачивается что-то странное и совершенно непонятное. Антон эти два описания как синонимы соотносит с Арсением Сергеевичем. Что-то странное и непонятное, но, определенно, интересное. - Провода к нему на тумбочке, под проигрывателем. Проверь, какой подходит, и включай свою любимую песню. Шеминов так и делает, подключает провод, параллельно в плейлисте выуживая песню. - От тебя требуется танцевальная импровизация, - продолжает Арсений Сергеевич. – Сцена в твоем распоряжении. Антон только сейчас понимает, что раз такое задание выпадает Стасу, то на очереди он. С одной стороны, он всего несколько часов назад именно это задание и выполнял, проживал его, и Арсений Сергеевич был свидетелем, а с другой. Все мысли в его голове складываются в миниатюрные эйяфьядлайёкюдли* - только подожги и смотри, как разваливается лава. В горле застывает ком. Шеминов включает инструменталку, медленную и тягучую. Антону она нравится, он бы ее слушал в метро или в трамвае №3, идущем до метро. Арсений Сергеевич музыкальный выбор никак не комментирует, становится по ту же сторону, где и вся группа, опускает очки на нос, что все это время лежали в заднем кармане, и наблюдает. В движениях Шеминова много уверенности и спокойствия. Антону кажется, что по сравнению с ним он не такой поворотливый, пластичный. Антон выше его на голову и худее, и, несмотря на многочисленные поддержки и бесконечные тренировки, заметная мышечная масса не хочет ярко выделяться на его теле. В Шеминове все гармонично. На широких плечах выступают мускулы с каждым новым движением. Музыка дребезжит у самого пола тихими переливами, подталкивая к чистым ладным движениям. Антон смотрит на Арсения Сергеевича – следит, что-то в блокноте отмечает, периодически закусывая колпачок ручки. Антон сразу же отворачивается. Ненужные мысли начинают с бешеной скоростью лезть в голову. Заметно, как Шеминов старается. В нем от полена сейчас ноль. Он четко выполняет высокие прыжки, переходы, движения рук. Антон бы никогда не подумал, что это импровизация. Четкое, выстроенное с умом представление. У него даже дыхание ни разу не сбивается, он словно дышит каждой клеточкой тела, все выверено до тошноты, каждый сантиметр. Антон так не может, в нем танец разливается волнами, они то покрывают весь берег, утягивая за собой, то касаются самой кромки, и каждый раз не знаешь, как получится в этот раз. Музыка начинает гаснуть, Арсений Сергеевич, это понимая, отталкивается от стены и говорит: - Так, перестановка. Это страшное слово отражается от стен. Шеминов замирает и выдыхает. Все-таки не робот. - Стас, на тебе Штальбаум, - Арсений Сергеевич смотрит в блокнот. - Андреев, ты уходишь в кордебалет. Уж извини, но не тянешь. Бедный Андреев сначала бледнеет, потом мрачнеет. Антону его жалко ровно до того момента, как он осознает, что роль Щелкунчика досталась… - Шастун! Антон вздрагивает, вскакивая с места. - Щелкунчик твой с одним условием, - Арсений Сергеевич смотрит на него, а Антон пребывает в полнейшей прострации. А просто не может такого быть! Арсений Сергеевич главные роли таким, как он, не отдает. Такие роли получают ведущие танцоры группы, и Добровольский со своего места сидит злой, как черт. – В конце кукла должна стать прекрасным принцем. Антон кивает. - Но он же даже не танцевал! – вскакивает Добровольский. – Это же нечестно как-то получается, Арсений Сергеевич. - Добровольский, либо закрываешь рот, либо вон из аудитории, – Арсений Сергеевич совершенно не обращает на него внимания, его слова мечами разлетаются в стороны, разрывая любые дальнейшие пререкания. - Спасибо, - говорит Антон. Арсений Сергеевич поднимает на него взгляд. В эту минуту так хотелось высказать ни с того ни сего появившиеся глупые мысли, хотелось окатить его ими из ведра, как холодной водой, да посмотреть, как он будет поднимать плечи, защищаясь, как будет щуриться и убирать с глаз намокшие волосы, а потом как разразится гневом в виде вод Северного Ледовитого и смоет его со всех точек на карте мира, будто и не было его, Антона, вовсе. - Работай, - говорит Арсений Сергеевич и отпускает группу по домам. С вымотанными нервами, мурашками, надеждами. – До понедельника.

***

Макар свою машину обожает, привалился к своей старенькой десятке боком. Стоит, улыбается во все тридцать два проходящим мимо девочкам-балеринам. Они на его фоне кажутся крохотными, совсем еще юными, он-то бороду отрастил и сразу на мужика тридцатилетнего стал похож. Макар как бельмо на глазу. Шкаф в два метра ростом, расслабленный, улыбчивый. Снег с дождем валят ему прямо за шиворот, а ему хоть бы что – не чувствует совсем, даже не жмурится. Антон выходит из Академии, сразу же натягивая капюшон толстовки, торчащий из-под куртки. Портфель со спортивкой и тетрадями болтается на спине. Он быстро спускается по высоким ступеням и спешит к Макару, пока тот ко всем студенткам не успел пристать. - Ну что, куда? – спрашивает Антон. Макар подмигивает проходящей мимо и уже пунцовой до самых ушей девочке. - Поехали сначала ко мне, выпьем что-нибудь, а то денег вообще нет, а потом в клубешник завалимся, а? Шмотки свои у меня кинешь и выхи переночуешь. Антон пожимает плечами. Ну а почему бы и нет. Неделя выдалась далеко не сахар, а это только начало. На следующей начинаются тренировки. Он из-за стресса сегодня никак не может осознать, что его взяли. - Да поехали. Двери открывай, а то холод дикий. Макар щелкает брелоком, Антон оборачивается и в этот самый момент видит, как Арсений Сергеевич не спеша выходит из Академии, раскрывая зонтик трость. - Ого, - говорит Макар. – Вот это прикол. Антон к нему непонимающе поворачивается: - В смысле? - А он что, с тобой учится? – Макар садится в машину. Антон садится следом, совершенно ничего не понимая. По стеклу машины стекают длинные холодные капли, автоматически передергивает от холода, Макар тут же врубает печку и заводит двигатель. Арсений Сергеевич мнется на пороге, зарываясь носом в теплый шарф. - Ну, вон тот чувак, на графа который похож. Антон смотрит в окно. - Давай, колись, - продолжает Макар. – Что у вас там? Антон вообще ничего не понимает. - А ты знаешь его? Макар смеется. Антон даже отсюда видит февраль в глазах, суровый, серый. Черный зонтик раскрывается, и под него встает Алена Витальевна. Тонкой кистью руки в черной перчатке берет Арсения Сергеевича под локоть. Улыбается, ярко, солнечно. Февраль в глазах, суровый, серый, вот-вот готовый стать весной. - Ну еще б, - Макар включает старенькую магнитолу и выворачивает руль. Антон в последний раз задумчиво рассматривает развернувшуюся перед ним картину. Из него словно воздух выкачали. – Как вы с ним в клубе тогда зажигали, сложно забыть. Отчего-то эта мысль восторга не вызывает. От нее становится гадко и так тупо. Антон переводит тему с четким желанием сегодня напиться.

***

После выходных голова Антона совершенно пустая и чистая. Ему приятно думать, что он все в себе алкоголем вывел. Запил и выблевал у черного входа в клуб. В студии царит полнейшая тишина. Погруженные в свои мысли, все смотрят на настенные часы у самого входа. Преподаватель опаздывает. Арсений Сергеевич опаздывает. - Ну и где он? - разрывает тишину Добровольский. – Мог бы хотя бы предупредить, что опоздает, я, может быть, выспаться хотел.
 Девочки начинают хихикать. - Да мало ли, что ты хотел, - ворчит Антон. – Твое мнение никого не волнует. Антон догадывается, где может быть Арсений Сергеевич. Он далеко не дурак и два плюс два сложить может, просто думать об этом совершенно не хочется. Антон ставит себе цель – отпустить. Раз и навсегда взять себя в руки и отпустить. Пусть Арсений Сергеевич катится из его головы, как хочет. Наплевать. Эту Санта-Барбару переживать ему уже западло. Надо просто набраться дыхания. На самом деле он просто устал. Как говорил один известный психолог: «Организм изнашивается. Нервы изнашиваются. Я изнашиваюсь. Иногда я напоминаю себе старую затёртую куртку». Антон чувствует, как он начал расползаться по швам, но, к счастью, вовремя успел себя остановить, иначе можно выкидывать на свалку, без зазрений совести. - А вот твое мнение уж тем более, - на лице Добровольского застывает улыбка хитрого лиса. – Может ну вообще эту пару, а? Правило пятнадцати минут гласит: «если преподаватель опаздывает на пятнадцать минут, студенты имеют полное право свалить из аудитории и не терзаться чувством вины». Добровольский смотрит на настенные часы. - Ну что, осталось две минуты. Свалим? Особенно смелые качают головами, поддакивая. Уж идти за Добровольским – святое дело, вперед и с песней. - И стремный же он, - говорит Позов, подпирая щеку рукой. – Попов ему потом такое правило пятнадцати минут устроит, я посмотрю. Антон кивает. Он уходить точно никуда не собирается. - Если уходим, то все, - продолжает Добровольский. – А кто останется, тот предатель и гнида редкостная. Он смотрит на Антона с вызовом. - Минута, - Добровольский поднимает палец в сторону часов и так и замирает, следя за секундной стрелкой. С каждым ее движением в его глазах черти танцуют с большим жаром, подбрасывают бревна в огонь. Стрелка стремительно перескакивает половину циферблата. - Ну что, - начинает Добровольский. – Десять, девять… Антон думает, что все обернется полным пиздецом. - Семь, шесть… Арсений Сергеевич с них шкуру живьем снимет, и если Добровольскому все сойдет с рук, как всегда, то ему достанется по первое число, и даже больше. - Четыре, три… Арсений Сергеевич врывается в аудиторию под длинное и тягучее, наполненное предвкушением, «два». У него щеки от мороза румяные, волосы из-под шапки торчат в разные стороны. Арсений Сергеевич на ходу снимает теплую куртку и стягивает с шеи ярко-красный шарф. Оглядывает класс бегло, особо ни на ком не останавливаясь. Его очки в толстой черной оправе все еще в дымке от смены температур. - Добровольский, что за запуск ракеты? Тот открывает рот, как рыба, выброшенная на берег, и ничего сказать не может. - Так, сегодня в другую аудиторию идем. Переодевайтесь и быстро в 313, - Арсений Сергеевич разворачивается и тут же уходит. У Антона в груди начинает щемить. Думать опять ни о чем не может. Встает и даже мысли никакой в голове не проскакивает. Группа, перешептываясь, поднимается с пола. ЧуднО это все. - Первая репа и уже такие крутые повороты, - ворчит Дима. – Мы там что, скакать по партам будем. - Ну хоть пришел, - говорит Антон, сам не зная, рад он этому факту или нет. 313 аудитория – лекторий с доисторическим экраном, который чуть ли не старые советские диафильмы показывает. Ступени там скрипят от малейшего прикосновения. Плаксиво и так громко. Обычно в Академии шутят, что уж если пришел на пару в 313, то в тихую никогда не свалишь. Как только нога коснется ступеньки, все, преподаватель тут же обернется, а там пиши пропало. Антон понимает всю странность ситуации, только когда, уже переодевшись, переступает порог. Он решает сесть повыше. Добровольский устраивается на первой парте. На его лице все еще застыло неудовлетворение – побег века и так сорвался, но он, как самая настоящая подлиза, чуть не попавшаяся на своей шалости, устраивается в первых рядах. Арсений Сергеевич непривычно расслаблен. Теплый синий свитер уютно смотрится на сильных руках, а на черных джинсах Антон замечает едва заметную дырку под коленкой. Антону от такой мелочи становится забавно – вроде бы строгий преподаватель, а джинсы с дырками носит. Это Арсения Сергеевича спускает с самой высокой ступени иерархии Академии. Делает его более приземленным, несмотря на горькие, как черствый хлеб, замечания. Облокотившись о стол, он отвлеченно следит, как их небольшая группа рассаживается по местам. - Мы по ходу сегодня не занимаемся, - шепчет Позов. - Ну ты и кэп. А то мы еще не поняли, - Матвиенко садится рядом с Антоном и переваливается через стол, чтобы съязвить – мало ли Позов не услышит. - Да заткнись, - получается как-то совсем не злобно. – Смотри какой он сегодня стремный. Антон переводит взгляд на Арсения Сергеевича, тот, тыкая длинными пальцами по экрану телефона, растягивает губы в улыбке. На занятиях он вообще не улыбается, хотя что улыбаться – они же делают ошибки буквально на каждом шагу. Без слез не взглянешь, - как Арсений Сергеевич любит говорить. Антону эта улыбка не очень нравится, но с лица она тут же сходит, как Арсений Сергеевич замечает, что все расселись. - Я бы хотел, чтобы сегодня вы оказались в стороне от балета. Стали не его участниками, а зрителями, - Арсений Сергеевич поправляет очки и откладывает в сторону телефон, все время до этого держащий в руке. Он сегодня не такой, как всегда, спокойный, уютный. Нет в его взгляде метелей, нет отстраненности и инея. Он как будто помолодел лет так на десять, стал их ровесником. Круги под глазами разгладились. Полноводные реки вен на руках практически исчезли под кожей. По щеке Арсения Сергеевича скользит луч октябрьского рахитичного солнца, случайно проникшего из-за зашторенного окна. Глядя на него, Антон ловит себя на мысли, что проваливается очертя голову. Как говорится «Если вы полюбили океан,  оставьте жалкую надежду, что вас заинтересуют лужи на асфальте». Антон пытается понять, в какой же момент все изменилось, что он пропустил. - Поскольку наш танец – классический, аттестация проходит по стандартной программе, но я хочу показать совершенно другое направление. Перформанс французов, и музыка здесь – музыка сегодняшнего дня, - Арсений Сергеевич отталкивается от стола и подходит к проектору. - Естественно, есть композитор, который ее создал, но трактует он ее максимально условно. Сейчас сами услышите. Обратите внимание, что в постановке нет опорного звука, но это не мешает артистам точно двигаться, а на сцене и дети танцуют! Как в замедленной съемке Арсений Сергеевич смотрит на Антона, как будто все это время точно знал, где тот сидит. Камень в его огород. Прыжки не те, музыку не слышит, выворотность полена и вечно напряженные руки. Глаза начинают гореть. Хочется отвернуться. Антон взгляд выдерживает, едва заметно пожимает плечами, дескать, «ну что вы от меня хотите, сами же выбрали, вот и терпите». Арсений Сергеевич словно мысли его читает – поджимает губы и смотрит еще мучительно долгие десять секунд. Диалог проходит незамеченным. Он смотрит на него глазами, подернутыми тонкой пленкой незаинтересованности и трагического равнодушия. Арсений Сергеевич включает проектор и выключает свет. - «Медея», - говорит он. На экране мелькает заставка спектакля, занавес разъезжается, и все внимание аудитории проваливается в изображение на стене. - Поспать что ли, - бормочет Матвиенко. – Нафига фильмы смотреть. Антон подпирает рукой щеку. Арсений Сергеевич садится на стул и проверяет телефон. Нервирует. Антон старается сосредоточиться на спектакле, но выходит, мягко говоря, не очень. - Шаст. Антон поворачивается к Матвиенко. - Ну что тебе? - Если я телефон вот так под партой буду держать, от него свет видно? - Придурок, - шепчет Антон. – Не видно ничего. - Ну и супер, - Матвиенко тут же начинает что-то строчить в поисковике, Антон отворачивается. На экране происходит что-то странное, перформанс наполнен символизмом, а в нем Антон, мягко говоря, совершенно не силен. Вот пустили бы титры внизу. Как понять, что означают ведра, уставленные по всей сцене. Развилось бы косоглазие, но хоть смысл понял бы. Музыки нет от слова совсем, какофония звуков тормошит что-то в сердце, и Антон переводит взгляд на Позова. Тот внимательно следит за происходящим. Все в нем кричит, что он понимает, о чем танцуют, что хотят сказать. Он, не отрывая взгляда от экрана, лезет под парту и достает блокнот, добавляя туда пометки размашистым почерком. Антон снова смотрит на экран. Ну и какие выводы можно сделать? Танцоры - Медея и Ясон - в довольно условных костюмах перемещаются по сцене под свой собственный ритм. Странно. Все меняется, как только танцовщица, больше похожая на пловчиху, уходит за кулисы и к танцору приближается вторая. Она кажется хрупкой и тонкой, особенно если сравнивать с Медеей, чьи плечи теперь напоминали стенки шкафа. Волосы ее были того самого каштанового оттенка, на который не сразу обратишь внимание, если она будет проходить мимо. Может, скользнешь быстрым, растерянным взглядом по чуть волнистым прядкам и отвернешься, потеряв всякий интерес. Но этот цвет не сравним ни с чем. Шоколадный и насыщенный, и лицо у нее такое приятное, изящное. Танцор застывает, подстраивается под нее, и вот они снова находят этот ритм, зеркалят движения, отражаются друг от друга, ведут, притягивают и отталкивают, как магниты. Антона затягивает, в сердце что-то надламывается. Арсений Сергеевич улыбается, смотря в телефон. У Медеи в глазах застывает такая боль, она отталкивает любовницу мужа. Резкими движениями рук выдирает из себя острую на вкус боль от предательства, ее ломает, она то и дело сгибается пополам, словно под самыми ребрами – ножевое ранение, и кровь сейчас затопит сцену Франции. Просто пиздец, - думает Антон. Он в легендах и мифах не силен точно так же, как и в символизме, но чем закончится происходящее на экране знает. Постановщик находит уникальное решение для финала, Антон взгляда отвести не может. Девчонки в ужасе ахают и отворачиваются от экрана. Арсений Сергеевич внимательно следит за ними, оценивает. Музыка дребезжит, забивается в ушную раковину металлическими проволоками, битыми бокалами, надрывами жалкими, отчаянными. - Вот же пиздец, - шепчет Матвиенко, откладывая в сторону телефон. - Не могу не согласиться, - с другой стороны шепчет Позов. Арсений Сергеевич выключает проектор, и в аудитории повисает тишина. - Опорного звука нет, спрашивается, как они танцуют? – спрашивает он. - Выучили наизусть? – кто-то говорит с первых парт. - Нет. - Считают про себя? - Ага, конечно, - шепчет Позов. – Так и посчитаешь все 40 минут, особенно в конце. - Нет, - отрезает Арсений Сергеевич. - Прочувствовать надо? – вклинивается Антон. - В точку, Шастун. – Арсений Сергеевич тычет в него пальцем. – Прочувствовать! Здесь представлена классика драматургии. Мы видим историю о любви, о парах. Как вы собираетесь танцевать историю любви без чувств? За стеклами его очков Антон замечает горящий взгляд. Арсений Сергеевич взмахивает рукой в сторону экрана: - Это чувства, здесь все ими пропитано, дышит. Тут из декораций ведра одни да коряга дерева, костюмов как таковых нет, - продолжает Арсений Сергеевич. – Ничего нет, кроме чувств. - Но в «Щелкунчике» у нас будут и костюмы и музыка адекватная, - вклинивается Добровольский. – Я не говорю, что нам проще, просто нет там любви, как в этом спектакле. - Как нет, - возражает Арсений Сергеевич. – Там любовь Мари к новой игрушке, любовь загадочного крестного к племяннице, в конце концов, разве не из-за любви безобразная кукла становится принцем? Добровольский, узко мыслишь. - Так это же не та любовь, - возражает тот. - А тебе только ту подавай? Другую станцевать не сможешь? – Арсений Сергеевич качает головой. – Вот про это я и говорю. Мне пустые марионетки на сцене не нужны. Нужна одна бесконечная сменяющаяся чистая эмоция. В лектории снова повисает тишина. - Вы хотите самодеятельности? - Неплохо было бы, - отвечает кто-то из студентов. Арсений Сергеевич разводит руки в стороны. - Так в самодеятельности ничего нового не будет. Она вся построена на классике. И только профессионалы могут сдвинуть искусство. Отчего-то он снова поворачивается к Антону. Его взгляд в этот раз быстрый, острый. Что это значит, Антон не понимает, да и не особо хочет. Чувств в нем и так с один торговый поезд и еще пару тележек наберется. Бери, не хочу. Он прячет их, хочет вытолкнуть наружу, положить в карман незнакомцу, чтобы унес от него подальше в другом направлении. Когда он приходит домой, Кот ластится к ногам, хвостом обвивает ноги и мурлычет только себе одному понятную песенку. Антон ищет в кармане рюкзака зажигалку, но в руке вместо нее оказывается ровный красный бумажный квадрат. Острые буквы в центре приводят Антона в растерянность. Он откладывает бумажку в сторону и идет в ванную в душ. Умывается, смывая усталость, скопившуюся в течение дня, трет холодными пальцами за ушами, оставляет в ванне на тумбочке кольца. Ставит на плиту чайник, а в микроволновку кидает дешевый перекус из «Cofix». Красный бумажный квадрат то и дело приковывает его взгляд. Антон снова его переворачивает, но надпись на нем не изменилась. «думаю о тебе все время».