О танцах, Вивальди и клевере в кармане

FKA twigs - cellophane

Жизнь превращается в кошмар. Точнее не так – жизнь из кошмара превращается в сущий кошмар. Антон готов на стенку лезть. Он по хронотипу несчастная сова, каждое утро заставляющая поднять свое бренное тело в пять тридцать, в темноте нашарить лампу, слепо одеться и в пять сорок пять встречать первый трамвай своей кислой миной. Антон уже даже имя кондуктора запомнил. Нина Павловна ему сочувствующе улыбается и протягивает билетик. Антону «счастливые» никогда, правда, не попадались. Он слышал, что их то ли прожевать нужно, то ли наоборот бережно хранить в паспорте, фиг поймешь. Надо его хотя бы достать, а то удача обходит стороной который год, а сейчас, по ходу, убежала в далекие дали подальше от холодной Невы и унылых лиц. Мать по телефону советует радоваться мелочам: - Антон, ты же балет танцуешь! Ба-лет! Антону хочется сказать, что этот «ба-лет» его достал, он с ним до последнего борется который год, еще чуть-чуть и нокаут будет. - Тем более, каждый день можешь рассветы встречать, ну разве не прекрасно? Антон маму любит, но ее наивность иногда раздражает. Антон не встречает рассветы, во-первых, потому, что когда он заходит в Академию, на улице все еще темно, а, во-вторых, он глаза толком не продрал, чтобы эти рассветы увидеть. Ощущение, что кожа проваливается в глазницы черепа, Антон чувствует усталость на лице, несет ее внутри. Ноги еле переставляет порой, но в Академии расслабиться – смерти подобно. Шкуру сдерут и не заметят. Точнее сдерет. Арсений Сергеевич его не жалеет, из легких воздух буквально руками выжимает каждую репетицию. С Антона семь потов сходит, прежде чем удается правильно встать в определенные позиции да руки свои превратить из двух палок во что-то изящное. Их танцевальная труппа над ним в начале посмеивается: «ну, Шастун, вот это пытки. Он тебя, по ходу, для развлекухи взял», а потом, увидев, какие молнии летят из глаз Арсения Сергеевича, только тот слышит подколы, замолкают. Постановки на большом экране показывает им чуть ли не каждый день, разбирает музыку, объясняет движения, иногда заставляет зеркалить, выводя пару человек в начало лектория. Места мало, еле развернешься, но для Арсения Сергеевича препятствий нет. Антон свои чувства запихивает глубоко под ребра, в самый далекий угол. От мыслей отпинывается, как может, и если уже невмоготу, то, несмотря на усталость, идет проверенными путями – с Макаром заваливается в ночные клубы и до полного изнеможения отключается на танцполе, потому что уж лучше так, чем в голове своей допускать мысли о несбыточном. Промозглый ноябрь залезает руками-ветрами ему за шиворот куртки, прижимает ладони к щекам и носу. Антон прячет их в высокий шарф, но все бестолку. - Не поверишь, что сегодня произошло! – Позов смотрит на него сквозь стекла очков и едва заметно улыбается. Преподаватель самозабвенно рассказывает о классической хореографии, они курсом уже сто раз это проходили, поэтому никто не слушает. Спрятали телефоны под партами и даже не глядя самозабвенно ведут диалоги в соцсетях. Антон поворачивается к нему: - Ну давай, удивляй, - шепчет он. - Помнишь девчонку ту, с пшеничными волосами? Антон не помнит, как он вчера до дома дошел, а девчонку, еще и… - Пшеничными? Это как вообще? – спрашивает он. - Ну та, высокая. У расписания с нами стояла, когда результаты вывесили, - Позов улыбается. – Ладно, не суть. В общем, ее Катей зовут, тоже попала в массовку к Попову. - На свидание позвал? – спрашивает Антон. Позов качает головой, косясь в сторону преподавателя. Тот на полуслове застывает на месте и недовольно смотрит в их сторону. – Ну ты и дурак, - шепчет Антон. Преподаватель стучит пальцами по столу. Замолчать приходится до конца пары, а Антон погружается в мысли. Почему-то малейший намек на то, что у друга появился любовный интерес, выбивает его из колеи. Нет, он ни в коем случае не завидует, просто у самого на личном фронте огромные потери: последний батальон держится изо всех сил, но, кажется, провал уже виден на горизонте. Арсений Сергеевич в свой телефон пялится все перемены. Строчит смски, длинные пальцы переставляя по клавишам с завидной скоростью. Смотреть на это одновременно больно и приятно: Антон редко видел, чтобы тот выглядел отдохнувшим, но ревность начинает съедать его изнутри. Для нее он даже не Арсений Сергеевич. Арсений. Антон пробует имя на языке. Острое. Горькое. Легкое. Отчество сразу добавляет гротескной серьёзности. А Арсений - это тот парень, который, как Макар утверждает, танцевал с ним в клубе. Антон представить себе заново ту ситуацию не может. И вряд ли он сможет его так назвать. Алена Витальевна внешне никак не меняется. Каждый день подсаживается к Арсению Сергеевичу за стол во время обеда, внимательно слушает, что он говорит, сложив руки под острым подбородком, и кивает, периодически поджимая губы. Антон злится, что ничего сделать не может. Не подойдет же он и не скажет: «Арсений Сергеевич, а знаете что, может, на свидание сходим? Как вам такая идея?» Антон в голове у себя это прокручивает несколько раз и ни в одном из вариантов положительного ответа не видит. Просто пересечь эту грань между преподавателем и студентом невозможно, хоть сто фильмов в кинотеатре на эту тему покажите. Даже смешно становится, как он вляпался во все клише: влюбился в преподавателя, так еще и по балету. Они же все здесь по известному стереотипу «геи». Антон не гей, но к Арсению Сергеевичу явно неравнодушен. Он даже в своих мыслях старается не говорить, «что он к Арсению Сергеевичу». - Я вот не знаю, куда ее пригласить, - жалуется Позов. В коридоре серые лучи солнца отражаются от стен. Одиннадцать утра, а Антон уже так устал, что готов свернуться на первой же скамейке в коридоре и поспать. - А что тут думать, погода ужасная, пригласи ее в кафе, - зевает он в ответ. - Шаст, в кафе нельзя, - Позов качает головой. - Это еще почему? - Во-первых, - Позов загибает один палец. – Я смог похудеть на один килограмм за прошедшую неделю, а один килограмм на дороге не валяется. Точнее, если бы валялся, я бы его не подбирал. Во-вторых, а вдруг она тоже худеет? Нет, она очень красивая и так, но мало ли. Не будем же мы в кафе воду пить и на пирожные на витрине смотреть? - Ну салат съешьте, - Антон его совершенно не понимает. – Ты сильно заморачиваешься, Поз. - Это ты, Шаст, совсем не заморачиваешься, да тебе оно и ни к чему. - Да послушай меня, - Антон натягивает куртку и хлопает по нагрудному карману. Сигареты на месте, можно выдвигаться на улицу. – Твои лишние, в кавычках, килограммы скажутся не только на твоей личной жизни, но и на отсутствии ее как таковой, такими темпами. Попов же тебе ничего уже как полгода про это не говорит, в постановку взял без всяких вопросов, вот и успокойся. Дима пожимает плечами. Молча застегивает куртку по самый подбородок и перекидывает портфель через плечо. - Да может он в душе меня трехэтажными матами кроет, что я не тяну и... - Попов вряд ли бы промолчал, - встревает Антон. – В мою сторону он не молчит, и в твою вряд ли бы стал. И тут как бы постановка на носу. - В твою он не молчит от большой любви, - говорит Позов, а Антона в этот момент передергивает. - Сарказм? - Не, думаю, видит в тебе что-то, - как ни в чем не бывало говорит Позов. Антону хватает только на: - Ага, конечно. На улице еще парочка таких же, как они, заядлых курильщиков, морозит носы и руки. Антону в такую погоду не нравится только одно – любимые кольца и браслеты приходится снимать. В перчатках неудобно, а холодный металл вызывает еще большее раздражение. Морозное солнце обжигает щеки и костяшки пальцев. Антон закрывает глаза и делает глубокую затяжку. - Приличные кафе знаешь какие-нибудь? – спрашивает Позов сбоку. - Неа, - говорит Антон. – Погугли, там в интернете много всегда пишут. - Да там напишут, - говорит Позов. – Надо что-нибудь хорошее, чтобы она потом еще раз со мной захотела сходить. Антон смеется. - Да с таким, как ты, кто не захочет, Поз, - улыбается он. – Как свои вещи умные начнешь загонять, так она у твоих ног. - Тоха, все бы было бы так просто, как ты говоришь, да вот с женщинами так сложно. Что у них там в голове, фиг знает. Улыбается она тебе, а на самом деле думает, как бы сбежать по-быстрому. - А что, у тебя такое было? – Антон стряхивает пепел и не может сдержать смешка. - Да кто их знает, мысли я читать не научился еще. Странные они все… В Академию они заходят улыбающиеся и расслабленные. От сигареты Антон чувствует легкую дымку бодрости. - У Фроловой, кстати, спросить можешь. Она все-таки девушка, фишку должна сечь, - советует Антон перед началом следующей пары. - Она не девушка, а робот, - смеется Позов, но сообщение ВКонтакте Фроловой строчит, отчего-то решая пунктуационные и грамматические нормы все же соблюсти. Кто-то ему говорил, что втереться в доверие к девушке легче будет, если еще и свою грамотность показать. Тупость, но чем черт не шутит. Дома на подоконнике все так же лежит записка в виде красного клочка бумаги. Точнее, аккуратно вырезанного квадрата. Антон по ночам вертит его в руках, когда после репетиций такое перекати-поле в голове, что занять себя уже нечем, а для сна в теле слишком много оставшегося адреналина. Он не имеет ни малейшего представления, кто мог это написать. Кому в голову пришло так шутить, а может, это на полном серьезе. «думаю о тебе все время» Что это вообще такое? Цитата из самого банального паблика с признаниями в чувствах? Почерк ровный, идеальный. Антон сказал бы даже, каллиграфический. Его буквы пляшут в разные стороны пьяные хороводы, а тут человек как будто по трафарету выводил. Старался, сразу видно. Девчонка, небось, какая-нибудь. Антону на секунду ее даже искренне жаль становится, если все это, конечно, искреннее. Потому что ответить ей на чувства он вряд ли сможет. Макар, нагрянув к нему домой, записку замечает и долго ржет, вертя ее в руках. - Ну что за обольститель женских сердец! - давится он сквозь слезы. – Шаст, ей богу, у вас там что, все девственники? Записочки друг другу романтические строчите? Антон делает музыку на ноутбуке тише и улыбается: - О, а ты у нас эксперт по признаниям в любви? - Да что-то смыслю, - Макар записку откладывает и наливает себе кофе. – Но девчонка молодец, что уж. Респект таким бабам, которые сами первые шаги делают. Антон пожимает плечами. Да что ему эти первые шаги. Не к месту сейчас совершенно. - Знаешь, кто она? – гнет свою линию Макар. - Да без понятия. - Да такое вычислить в два счета можно, - Макар садится на стул напротив, делает глоток кофе и отодвигает чашку в сторону. – Помимо танцулек своих по сторонам посмотри. С девчонками с ними же все понятно. Сидит в уголочке, вздыхает и глазами провожает. Антон еле сдерживается от истерического смешка. Пусть он Позову это скажет, тот себя извел уже. - Да мне как-то фиолетово, если честно, кто там что мне пишет, - говорит Антон. – Впереди отчетник, я тебе сто раз говорил. Закончить бы эту шарагу уже. - Ага, твою шарагу твой этот ненаглядный армянин продвигает. По телевизору чуть ли не каждый день показывают. - Он грузин*, - поправляет Антон. - Да мне все равно, главное, что шарагу ты точно не заканчиваешь. Кот вьется под ногами Антона, урчит только себе известную мантру. Макар проводит по его хвосту своей широкой ладонью, и тот тут же переключается на новый источник ласки. - Напомни мне, где ты этого хитреца взял? – Макар берет Кота на руки, водит по спине, а Кот, кажется, впадает в кому нежности. - Да такого только на помойке и брать надо. Макар смеется, а Кот в ответ что-то отвечает на своем.

***

- Заебал, - еле слышно говорит Антон, когда Арсений Сергеевич цунами упреков обрушивает на его уставшее тело. В такие моменты он его ненавидит, видеть не может – прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Лучше так, чем тот вековой игнор. Арсений Сергеевич шагает по студии взад-вперед, гоняет по сто раз каждое движение, контролирует лишние вдохи и выдохи. У Антона спину ломит Фролову в поддержках поднимать, хоть она и метр с кепкой, но в тысячный раз кажется неподъемной. Добровольский тоже сбоку чертыхается, что ему совсем не свойственно - мистер Идеальность сгибом локтя вытирает пот со лба и тяжело дышит. Антон его состояние чувствует и разделяет. В легких воздуха совсем не осталось. - Оксана, милая, прошу тебя, мягче ступай, мягче! – голос Арсения Сергеевича разлетается по студии. – Это балет, а не хип-хоп! Шастун! Антон вздрагивает. - Руки выше! Что за плети! - Арсений Сергеевич, кажется, под конец сам устает. На часах стрелка переваливает за девять, а начинали они в три часа дня. Антон поднимает Фролову в поддержке еще раз двадцать. На двадцать первый она шипит, что кольцо Антона царапает талию. - Снял бы, господи, - тихо скулит она. Косяк, думает Антон, но снять украшение не может – Арсений Сергеевич разразится еще большим ором. Тот, нацепив на нос очки, взглядом впивается в малейшие промахи, подмечает все, даже отвернувшись спиной. Труппа боится лишний вздох сделать, вдруг с планами худрука не совпадет. - Совсем с ума сошел, - хрипит Добровольский. – Урод. У Добровольского сегодня тоже «руки-плети», Антон, когда это слышит, даже улыбается про себя, потому что реплика Арсения Сергеевича подобна пощечине, но Добровольский так устает, что на это, отвернувшись, в силах только состроить недовольную мину. Дроссельмейер в его исполнении Антону нравится. Добровольский делает его загадочным, темной лошадкой, ступающей с заветным подарком под новогоднюю елку. Его партии немногочисленны, но точны до миллиметра. Он словно чувствует Оксану, выстраивает с ней единый организм, который дышит и растет. Антон в такие моменты, дожидаясь своей очереди, застывает и не может оторвать взгляда. Арсению Сергеевичу нравится далеко не все. Исчеркав блокнот замечаниями, он разбирает даже выражение лица танцующих. Антон мысленно делает галочку следить еще за лицом, хотя он не представляет как – за руками следить не получается. - Кто его в жизни так обидел, что он над нами так измывается, - Добровольский подходит к Антону и опускается на холодный паркет. Тянется к бутылке, стоящей сбоку, и осушает ее за несколько глотков. – Сколько ему лет, не знаешь? Антон пожимает плечами. Их перепалка с Добровольским во время тренировок сходит на нет. Они поднимают белый флаг. На время. Главной целью становится выжить, да и без команды не получится сделать и партию. - Лет тридцать, думаю, - говорит Антон. Оксана отдувается за них двоих. Они остались в студии втроем, за окном уже давно темно, и Антон не уверен, остался ли кто в Академии в принципе. До показа остается чуть меньше месяца. Декабрьский отчет надвигается с устрашающей скоростью. Антон его лейтмотив улавливает с каждой тренировкой все больше, чувствует, как он вплетается в его худое жилистое тело новогодними перекатами, снежными ураганами. Оксана тяжело дышит. По ее груди и спине течет пот, она завязывает туже пучок и повторяет арабеск, пока Арсений Сергеевич удовлетворительно не кивает. - Рано он в преподаватели подался, - шепчет Добровольский, все так же тяжело дыша. – Ему бы еще лет десять, минимум, по сцене прыгать, а он как-то быстро закончил карьеру. Антон кивает, да. Он сам об этом долго думал. В глазах Арсения Сергеевича горит бесконечная любовь к балету, тот дышит им. Сказки в Академии ставит, а сам готов как будто отбросить все и солировать-солировать-солировать. - Может, травма? – Антону эта мысль кажется глупой, но других причин он найти не может. Добровольский вытирает лоб футболкой. - Может, но уж больно в нем много энергии. Смотри, как с Окси скачет. Антон смотрит. Оказывается, Арсений Сергеевич блокнот на пол отложил и уже несколько минут выстраивает идеальный пируэт. Стоял как был – босиком, в серой толстовке и черных трениках, но музыка сливается с ним в одно целое, и Антон уже ничего не видит. Не мог Арсений Сергеевич просто так уйти в преподавание, просто не мог. Под ним от восторгов должны были гореть сцена, глаза, сердце. У Антона сердце горит, только не так, как нужно. - Чертов идеал, - шепчет Добровольский, допивая воду. Act II Антону вплетается в ушную раковину, а воздух застывает в легких. И-де-аль-ный. Когда наступает очередь Антона, ребята только сочувствующе смотрят в его сторону. Садятся на пол, прислонившись к стене, и прикрывают глаза. Смотреть на чужие погрешности уже тошно, своими сыты по горло. Антон не представляет, как их троих можно терпеть столько времени, и если ребята ошибки совершают, но редко, то Антон... - Не хочу от тебя сегодня прыжков, - сразу говорит Арсений Сергеевич, как только Антон к нему подходит. Он включает ему что-то не из репертуара «Щелкунчика». Едва слышная мелодия стекается куда-то к ногам. Антон обращается в слух, готовясь подстроиться и выполнить, что просят. - Вы двое, - Арсений Сергеевич кивает Оксане и Добровольскому. – С вами на сегодня закончили. Те кивают и сбегают из студии как можно быстрее, а Антону становится не по себе. Мандраж начинает набирать обороты, Антон отпинывает все, что лезет из темного угла сердца с новыми силами. - Так, сегодня работаем над пластикой. Кажется, понял, в чем твоя проблема. Антон знает, в чем его проблема, прекрасно знает, но разве объяснишь ее на словах? Арсений Сергеевич дает легкие задания - подними руку так, словно она ничего не весит и ее ветер всколыхнул, голову сюда, ногой круг начерти и шагни, будто по облаку идешь. Антон выполняет почти сносно. Арсений Сергеевич пару раз едва тихо чертыхается, поправляет. Подходит ближе, направляя движения, и снова делает шаг назад, наблюдая со стороны. Антону кажется, что не такой уж он и деревянный. Его Щелкунчик упорно хочет стать принцем, не так много остается. - Еще раз. Арсений Сергеевич с каждым разом задерживается все дольше. Зеркалит его движения, своими пальцами касается его уставшего тела. У него руки горячие, будто он сам изнутри горит ярким пламенем. Антон барахтается в своих эмоциях, как может, но с каждым разом становится все хуже. Мозг начинает плавиться. Он начинает плавиться. В один момент Арсений Сергеевич со спины накрывает его шею рукой, заставляя поднять подбородок выше, одной рукой надавливает на плечо, второй надавливает на спину. Антона ведет, его так сильно ведет, что он практически уже не соображает, где находится и что делает. На автомате выполняет все указания, чувствуя загривком горячее дыхание. - Расслабься, - спокойно говорит Арсений Сергеевич. Ага, расслабься. Антон себя контролирует, как может, потому что ниже пояса только спортивные обтягивающие штаны, а футболка короткая. Если Антон расслабится, придется очень долго напрягаться, чтобы объяснить недоразумение. Арсений Сергеевич делает шаг назад и просит повторить движение еще несколько раз. В его глазах вперемешку с усталостью пляшут огни любви к своей работе. Антон подводить его не хочет. Он понять не может, почему этот человек в него верит. Если бы не верил, вряд ли бы столько измывался, правда? Эта мысль совсем недавно все же решила посетить его пустую голову и как-то прочно в ней засела. То ли успокаивала, то ли дарила надежду. Антон ее в себе давит, но она скребется изо всех сил. - И последний давай. Антон на автомате делает, как ему говорят. Ноги наливаются свинцом, как только он, закончив, касается пола и становится в позицию. Арсений Сергеевич сам себе кивает и устало ведет плечами. - Ну что, устал? Антон не знает, ждать подвоха или нет. Проверка на прочность? - Ну так, немного, - говорит он. Со лба сходит Анхель**. Антон поправляет прилипшую челку и разминает спину и шею. Пить хочется жутко, а еще курить. - А я вот устал, - Арсений Сергеевич садится на подоконник и выключает стоящий рядом магнитофон. – Всю жизнь из меня выкачал сегодня. А дальше он делает то, что Антон никогда не ожидал в свою сторону. Искренне и открыто улыбается во все тридцать два. В уголках его глаз разбегаются лучи морщин, а Антон так и застывает на месте. Адекватные мысли разлетаются с пугающей скоростью, в голове только бегущая строка из одного слова на всех языках. - Кто еще кого выкачал, - вырывается у него. Арсений Сергеевич начинает смеяться. Антона это пугает еще больше. У Арсения Сергеевича, видимо, усталость так выражается – крыша едет не спеша и сразу в сторону дурдома на Фермском. - Ну что встал, Шастун? - все еще смеясь, спрашивает он. – Домой уже пора. Или ты никуда не спешишь? Антон не чувствует ног, рук, спину периодически простреливает от напряжения, а назойливое чувство размять шею так и мельтешит перед глазами. Антон чувствует себя карточным домиком, который вот-вот потеряет свою сложную архитектуру и сложится горой бумаги, но отчего-то неожиданно даже для самого себя говорит: - Нет, никуда не спешу. Арсений Сергеевич хмыкает. Берет магнитофон и скрывается в комнате, отведенной для учителей. На его лице все еще остаются призрачные блики той улыбки, и Антону от этого на душе становится так тепло, что он мнется еще несколько минут на протертых досках аудитории, совершенно не зная, куда себя деть. Он наскоро принимает душ в раздевалке, натягивает одежду на измученное тело и перебрасывает через плечо портфель. Последний трамвай подойдет к остановке у Академии через пятнадцать минут. Он тушит свет в раздевалке и чуть не бегом несется по темным коридорам. Странный день, странное просто все: с момента приезда из Воронежа в Питер ровно до этой секунды, пока мысль все еще крутится на языке. Арсений Сергеевич, облокотившись на колонну, стоит у самого входа, на пальце вращая брелок с ключами от машины. - Подбросить? Антон отрицательно качает головой. Оставаться наедине с ним опять он не хочет. И так сдерживает себя, лишь бы ничего не сболтнуть, да и стремно, что вот Арсений Сергеевич орет на тебя, топчет все твои попытки сделать хотя бы приличный адажио, а тут стоит расслабленный, к колонне привалившись, как-то мягко смотрит, и Антону от этого взгляда так колюче становится. Хочется бросить все к его ногам и спросить, ну зачем он так с ним. Нервная система уже совсем ни к черту. - Да мне на трамвае три остановки, - начинает Антон. – Спасибо. Арсений Сергеевич брелок убирает в карман и пожимает плечами. - Давно на трамваях не катался, - неожиданно говорит он. Антона передергивает. Всю дорогу они идут молча. В голове пустота. Поручни в трамвае холодные. Несмотря на то, что уже глубокая ночь, сесть негде, Антон еле умещается между Арсением Сергеевичем и маленькой, но очень квадратной старушкой, решившей совершить променад по ночному Питеру. Арсений Сергеевич хмыкает, согнувшись и разглядывая мелькающие мимо огни. -Что? - спрашивает Антон. Становится так все равно на какие-либо приличия. На «Арсений Сергеевич, что вас так удивило?» или «Арсений Сергеевич, расскажите?» Тот смотрит на него и говорит: - Да так, о своем думаю. Антон прижимается виском к поручню. В голове нарастает бесконечный бардак. Из-за адреналина и Арсения Сергеевича так близко эмоции обострились. Тот периодически смотрит на него, словно ищет в его лице ответы на свои вопросы, и Антон не может понять, сможет ли он ответить хотя бы на один из них. С чего тот вдруг решил поехать с ним, Антон не знает, да и спрашивать не хочет. Он давно бросил попытки разобраться, что происходит в голове у этого человека. Антон не смотрит на него, выискивает в окне отражения пассажиров, пытается зацепиться взглядом, чтобы хоть как-то разгрузить себя. - Больше двух, говорят вслух, - все равно говорит он. Арсений Сергеевич хмыкает. - Не все надо знать, Шастун. В Антоне горит пожар. Его хочется потрогать руками, засунуть в большую стеклянную банку и спрятать до лучших времен, чтобы потом открыть и испытать все заново, потому что сейчас совсем не время, да и вряд ли оно наступит в ближайшие сто лет. До его дома они опять доходят молча. Антон так устал, что с трудом передвигает ноги, спину тянет, и кажется, что идет он только потому, что человек рядом настойчиво ковыряет его сердце и ребра острой вилкой. Дворник, натянув шарф по самый нос, задумчиво гоняет по асфальту упавшие листья. Арсений Сергеевич останавливается и провожает их взглядом. А потом вдруг как-то странно смотрит на Антона. В глазах плещется что-то только ему понятное - тайны планет, глубоководные синие реки, восьмое чудо света. Антон понимает, что или сейчас или никогда. Он прижимается к сухим губам напротив. Проваливается в поцелуй и не может сдержать себя. Дыхание тут же сбивается, руки сами ползут выше. Одной, как за спасительный круг, ухватившись за шею, пальцами второй он путается в волосах. Арсений Сергеевич на поцелуй не отвечает. – Антон. Его несильно отталкивают за полы куртки. Арсений Сергеевич смотрит отстраненно, нацепив свою привычную маску, просто на короткое время отложенную в сторону. Антон опускает руки и отрешенно кивает. - Понял, не дурак, - говорит он. На лице Арсения Сергеевича застывает непонятная смесь эмоций – злость и тепло сплетаются в один большой ком, который катится на Антона с бешеной скоростью. Все это он так четко видит, что больше не может сомневаться в правильности своих чувств. Ему кажется, что с каждой секундой тоска по Арсению Сергеевичу развивается с усиленной прогрессией, стремясь к максимальной точке, конец которой, должно быть, где-то за пределами орбиты их синей планеты. Он ждет, пока тот его ударит, наорет, размажет по асфальту и втопчет в ту самую листву. В окнах его убитой временем пятиэтажки гаснут последние огни. Арсений Сергеевич молча держит его за полы куртки и смотрит так пронзительно, что Антон капитулирует снова и снова. В этом самом моменте сосредотачивается вся его жизнь. Замирает и не сдвинется с места, пока он сам этого не захочет. Арсений Сергеевич по его планам проходится грубо и безжалостно. - Завтра не опаздывать, - говорит он, делая шаг назад. - Ничего больше не скажете? – перебивает Антон. Он знает, что конкретно так проебался, да и сам от себя в шоке. Домой придет и в панику провалится, потому что вообще все не так должно было случиться. Никак не должно было, но он себя не контролирует, и терять уже нечего. - А разговаривать не о чем, - Арсений Сергеевич разворачивается и идет в сторону остановки. Дворник, перехватив в загрубевших перчатках поржавевшие от сырости грабли поудобней, гребет в кучу мокрую от дождя листву, выпавшую за день. Он либо не видел, либо притворяется. Антон тянется к сигарете и натягивает капюшон на голову. Листья так и разлетаются в разные стороны с тихим обиженным шуршанием.