О танцах, Вивальди и клевере в кармане

Антон мысленно возводит стены. Строит их вокруг себя прочными и толстыми, чтобы точно не обрушились, не сломались под самыми сильными ударами. Антон мысленно возводит стены и абстрагируется от всего, что волновало прежде. Антон мысленно возводит стены и абстрагируется от него. Он хотел бы сказать, что ничего не меняется, но не может. Меняется все. Арсений Сергеевич ведет себя с ним абсолютно так же, как и всегда: крики и вопли спотыкаются о стены зала, бьют по лицу глухими пощечинами, больными ударами врезаются в спину. Антон возводит стены, не давая себе сорваться, потому что после поцелуя в его голове размывается то самое чувство страха сделать что-нибудь не то. Оно, просто плюнув напоследок в лицо, растворяется, оставив Антона с огромной зияющей дырой, которую заполняй как хочешь. Инструкций нет. Он поцеловал преподавателя. Он поцеловал самого сурового преподавателя. Он поцеловал, в конце концов, мужчину. И вроде бы это уже не школа, здесь все по-взрослому и каждый в ответе сам за себя, но Антона шарахает только от одной мысли – он поцеловал его. Мысль, что Арсений Сергеевич может любить кого-то – черствая, как забытый хлеб. От нее становится так сухо и горько на языке. Разве может он любить? Способен вообще на любовь, да и верит ли он в нее – тоже огромный вопрос. Алена Витальевна легкая, покладистая. По ней видно. Но в глазах девятихвостая лиса свои козни строит, потому что если смогла такого мужика закадрить, то Антон ей готов аплодировать стоя. Ему до таких высот расти и расти. Сам Арсений Сергеевич не меняется. Ведет себя как прежде: глазами мечет молнии, в блокноте строчит все ошибки, меняет движения по ходу репетиций. Что им двигало тогда, Антон разгадать не может. Зачем тот поплелся с ним на трамвае. Воспоминания кажутся настолько абсурдными, что в какой-то момент Антон ловит себя на мысли, что ему это кажется. Может, и не было совсем ничего? Нет, было. Стоит закрыть глаза, и накатывает. К счастью, никто изменений не замечает. Мысли у всех только на репетициях и повернуты. До зимнего отчетника остается недели две, а если быть более точным, то 15 дней, 23 часа и 20 минут. И вроде бы должна страшить комиссия с суровыми преподавателями, холодная и неприветливая сцена Академии, где в глотку готовы вгрызться, лишь бы роль отхватить. Вроде бы должны пугать ребята из других групп, готовые подложить свинью в любой момент – разорвать сценические костюмы, испортить декорации. Но нет, Антона они не беспокоят. Он все так же встречает первый трамвай. Коротко кивает кондукторше, потому что сил хватает в такую рань только на это. Проверяет свой билетик на наличие «счастливости» и, убедившись в очередной неудаче, в темноте раннего утра шагает в Академию, натянув капюшон, торчащий из-под куртки, на самый лоб. Девчонки, которые и так весили дай бог пятьдесят килограмм, худеют еще больше, не потому что диеты, нагрузка делает свое дело. Их щеки совсем исчезают, хрупкие ключицы режут глаз. Оксану становится легче поднимать, но каждый вечер у Антона все равно чудовищно болит спина, и если суммировать все поддержки, то в день он поднимает около двух тонн. Антон считал. Отвлекался. Он с грустью смотрит на свои танцевальные туфли и понимает – покупать придется новые, эти дай бог доживут этот месяц. А на сцену отчетника в новых надо идти. Осталось придумать, где бы деньги взять. Добровольский громко чертыхается и из шкафчика вытряхивает штук десять ярко-красных валентинок в форме сердец. Он мнёт их в длинных тонких пальцах, безжалостно, даже с наслаждением. Антону кажется, что с таким самозабвением тот это делает, что на секунду становится жаль тех глупых девочек. Как они только умудряются незаметно проскальзывать и забрасывать их к предмету своего обожания. Представить сложно, как они только узнают, куда Добровольский свои вещи кинул. ⁃ Жестко ты, - зачем-то говорит он. От усталости сил ни на что нет - надо снять бандаж и как- то дойти до душа, но он глупо сидит на деревянной лавке, прислонившись ноющей спиной к холодной стене, и непонятно чего ждёт. На свои личные прогоны он больше не остаётся. Морально не выдержит. А Арсений Сергеевич про это даже не спрашивает. Понял, не дурак. ⁃ А что, мне их хранить бережно надо? - в глазах Добровольского черти танцуют если не танго, то как минимум бачату. Он стоит в одном бандаже, демонстрируя всем и вся свое идеальное телосложение. Антон ему в такие моменты слегка завидует, потому что природа не обделила. Стройные слегка выгнутые иксом ноги, мышцы на них выступают в самых нужных местах, подтянутый впалый живот с рельефными кубиками, острые ключицы. Девчонки, конечно, на это ведутся. Добровольский умеет себя подать – на них лишнего взгляда не бросит, совсем не обращает внимания на перешептывания за своей спиной. Гордый. ⁃ Да ради приличия посмотрел бы, что там. ⁃ Там одно и то же, Шастун, - говорит тот. Кидает смятые бумажки в урну. Антон невольно думает, так летят чьи-то чувства в помойку, и этот кто- то страдает. – Все эти сопливые «Пашечка, ты мне так нравишься!» и «Я люблю тебя» уже, мягко говоря, бесят. А пользоваться ими времени нет, сам понимаешь. Антон понятливо кивает. Понимает. Мысль, что Добровольский вообще способен к кому-то чувствами воспылать, кажется бесконечной утопией, и если найдется такая, то как она планку этого Мистера Совершенство собирается держать, одному Богу известно. - Ну да, - говорит он. Прикрывает глаза и на полном серьезе думает, а не остаться ли здесь на ночевку. Охранник вряд ли зайдет, будет всю ночь сидеть и вход охранять, а лавка здесь такая удобная. Из маленькой форточки фонит ветер, охлаждает его уставшее тело. Антону даже думать становится лень. Он совсем забывает, что с ним в раздевалке Добровольский. Словно на периферии слышит, как тот уходит в душ, возвращается, роется в своей сумке. Антон сидит и не двигается. Позов уже давно ушел. Он в последнее время весь в заботах, составляет план идеального свидания, так и не решившись пригласить понравившуюся девушку. Антону посмеяться над ним даже сил не хватает. Катя то, Катя се, Катя везде. Она теперь с ними на поточки ходит. Рядом садится. Как отличница, волосы в короткий хвостик убирает, невидимками подкалывая непослушные пряди. Позов на нее засматривается. Растекается, как пластилин на солнце, а Антон замечает – она дает столько шансов подойти, только друг дурак полный, если не видит. - С ночевкой? – Добровольский врывается в его мысли. - Ага, - говорит Антон. – Остаюсь. Добровольский мнется. Антон все так же сидит с закрытыми глазами, но чувствует, как тот недоверчиво, слегка приподняв бровь, рассматривает его, решая, шутит он или нет. - Серьезно? Антон едва заметно кивает. Кожа наконец-то остывает. С него больше не льется пот в три ручья, мышцы пластилином растекаются по лавке, впечатываются в стену. Антону кажется, что в руки и ноги залили цемент, никак иначе, он поднять их не сможет, даже если захочет. В душ бы только сходить, а то от него после репетиции несет, как от бомжа. В раздевалке становится совсем тихо. Антон решает, что Добровольский ушел, и неподвижно сидит еще минут десять. Приоткрывает глаз и вздрагивает. - Ну ты и придурок, конечно, - подперев щеку рукой, Добровольский скалится в его сторону. – Псих больной. - Какие ругательства, - отвечает Антон. – Вот и свали, что пристал. - Да на морду твою кислую смотреть приятно. Думаю, дай посижу, не каждый раз же такое увидишь, - его губы растягиваются в лисьей улыбке. – Хотя подожди, каждую тренировку тебя так шманает. - Отъебись. Антон и сам не знает почему, но Добровольский его в последнее время не волнует от слова совсем. Тот все так же подкалывает, словами-иглами целится, ищет больные точки, но Антону все равно. - Шастун, вставай. Добровольский пинает его по ногам, и по мышцам Антона с удвоенной силой растекается усталость. - Вставай, придурок, Академия сейчас закроется, - Добровольский кидает в Антона его же футболку, а потом и полотенце. – Я тут с тобой ночевать не собираюсь. - Так сваливай, - говорит Антон. – Что прикопался ко мне. - А жрать ты не хочешь, что ли? – он начинает подступаться с другой стороны. – Потому что я хочу. А одному скучно. Пошли в Макдональдс. Антон продирает глаза: - Добровольский, ты что, не воздухом питаешься? - Воздухом питаешься здесь ты, а моя душа требует сочной котлеты в жирном масле, - говорит он. – И чтобы кетчупа побольше. Желудок Антона в эту же секунду издает предательский плач кита. - Поднимай свой зад, - Добровольский хватает его за кисть руки и тянет на себя. Антон поднимается. Он все так же в бандаже, обнаженный по пояс, джинсы упали под лавку, в руках полотенце и растянутая футболка, босиком стоит на холодном полу. В Добровольском энергия бурлит, закипает. Он толкает Антона сначала в душ, а потом терпеливо ждет, пока тот переоденется и приведет в себя в порядок. Сам сидит, листает ленту в инстаграме. Антон косится на него, пока натягивает носки и зашнуровывает кроссовки. - Не спи, - напоминает Добровольский. - Так, Добровольский… - Без фамилий, - перебивает он. – Можно просто Паша. Стрелка часов переваливает за полночь. Последний трамвай уходит в депо, печально моргнув фарами напоследок. Макдональдс у самого дома Антона полупустой. Он был ближе всего, да и идти приходится каких-то тридцать минут. Добровольский включает неизвестных маргинальных реперов, всовывает ему один из дорогих наушников, говоря: - Ну не в тишине же пешкодралом заниматься! «Пешкодралом» от него звучит резко, как будто мат. У Антона идиотские строчки песен про поезда тут же застревают в голове, он начинает едва заметно кивать в такт. Ноги переставлять становится легче. Соседка с пятого в пижаме и пуховике с ободранным мехом поджимает губы и кивает Антону, держа в руках бумажный пакет навынос. Фастфудом они закупаются как не в себя, и уже дома у Антона, листая в случайном порядке каналы по его старенькому телевизору, оставшемуся от предыдущих хозяев квартиры, едят. - Не заебало еще? – спрашивает Добровольский, макая картофелину в сырный соус. Антон с набитым ртом поворачивается к нему и вопросительно поднимает брови. - Ну тебя Попов так гоняет, не заебало еще? Меня просто достало. Антон проглатывает и вытирает рот салфеткой, отбрасывая ее в сторону. Сердце больно сжимается. - А что делать, - говорит он. – Заебал он меня, но жаловаться не буду. - Да просто спросил. После отбора просто понял, каково на твоем месте быть. Он как с цепи сорвался на этой неделе. Антон пожимает плечами. - Разве? - Ага, - Добровольский тянется за упаковкой с пирожком. – Заколебал, все, что ни сделаю – не так. Какая муха только его укусила. Или не укусила, - думает Антон. Лишь слегка поцеловала, но связывать слова Добровольского и поведение Арсения Сергеевича Антон не хочет, мало ли. - Или недотрах у человека жесткий, - продолжает тот. На это Антон никак не реагирует. Откусывает огромный кусок гамбургера. Как так получилось, что он сидит с этим величеством в его квартире, ест фастфуд и вроде как нормально общается – загадка. Антону кажется, что их недоперемирие работает только в стенах Академии. - Кстати, у других групп полный отстой. Так что нам можно не волноваться. У Алены Витальевны они с какого-то перепуга решили поставить «Ромео и Джульетту». Такое ощущение, что они изначально там все мертвые. - Ходил смотреть, что ли? - Да, знакомая провела, постоял за дверью и в щелочку немного посмотрел. В комиссии же не идиоты сидят, у нас точно будет самый высокий балл, не понимаю, почему Попов так гоняет. Антон не хочет говорить про него. Он пытается свести тему всяческими способами, но каждый раз оказывается, что с Добровольским это невозможно, тот так проникся всем, происходящим в стенах балетной студии, что, видимо, уже балетом и дышит. - Кстати, - говорит он, отбрасывая пустые обертки в сторону. – Как там твой худеющий друг? Еще в обмороки не падает? - А тебе какое дело? - Да просто спрашиваю, Шаст, - Добровольский опять по-лисьи улыбается. – Он просто влюбленный по уши по Академии слоняется, яблоки свои жует. Забавно выглядит. - Для тебя все забавно выглядит. - Ну не скажи, - Добровольский встает и изучающим взглядом обводит комнату. Проходится по стопкам учебников и тетрадей у разложенного дивана, небольшой стопки книг, подстилке кота. Антон гипнотизирует телевизор, переставая наблюдать за гостем, пока не слышит громкое хмыканье. А когда видит, что тот держит в руках, подрывается с места и вырывает из тонких пальцев оставленную на подоконнике записку с признанием. - Думаю о тебе все время? Серьезно? – на его лице опять застывает это гадкое выражение. Бачата в глазах набирает обороты, выливаясь в бесконечную каденцию. – Ну и выяснил, кто почтил тебя своим вниманием? Антон убирает записку в карман. - Удивляет, что не тебе написали? – говорит он. - Шаст, мне не жалко, что ты, - скалится он. – И на тебя кто-то романтически вздыхает и провожает глазами. Антон только отзеркаливает его улыбку. - Да что ты так шугаешься, - он заваливается рядом на диван. – Влюбленности со стороны всегда забавно наблюдать. Вон Позов твой, как начищенный чайник ходит, пузо вперед выставив. Там хоть взаимно? Антон на вопрос никак не реагирует, тянется за картошкой и переключает канал. - О, даже так? – хмыкает Добровольский. – Я думал, у него там шуры-муры полным ходом, а он еще ни-ни? КВН по телеку деградирует на максималках, Антон пытается сосредоточиться хоть на одной шутке, но Добровольский сбоку надоедает разговорами. С чего он вдруг стал разговорчивым, Антон не знает, асцендент в близнецах затесался, что ли. Антон астрологией не увлекался, но Оксана постоянно людей в Академии на категории делит по гороскопам. - Ну а кто тебе записку написал, выяснил? Антон пожимает плечами. Он и не пытался. С Макаром тогда закрыл эту тему раз и навсегда, а после поцелуя решил и не продолжать. Выгонять Добровольского не хочется, точнее, выгонять его жалко. На улице мороз собачий и три часа ночи. Антон собирает ему раскладушку, на что тот недовольно ворчит. - Что есть, сам напросился. - Я на такси, - говорил Добровольский - Так, Добро… Паш, ложись и отъебись от меня, - Антон выключает свет и проваливается в сон, даже не слыша, как сбоку издает плачущий скрип импровизированная кровать под телом гостя. Записку на красном клочке бумаги с идеальным почерком он не выбрасывает. Делает из нее закладку в томике Керуака. Сминать чужие чувства в ладонях не хочется, но красное пятно то и дело бросается в глаза. Антон совсем не замечает, как буквально за пару дней Добровольский плавно вливается в его жизнь. Еще вчера он огрызается и жалит словами, как буквально на следующий день коротко кивает и по-лисьи вьется во время перерывов на репетициях. За считанные дни Антон узнает, что Добровольский из Пензы, матом не брезгует, правда, звучит он из его уст не как за гаражами, а как от гламурного подонка. Антон как только его видит, в голове тут же начинает играть тупая песня про поезда и «сел, уснул, то да», и становится даже смешно, от такого бреда. Вроде все вокруг с ума сходят от этой дивы, а он слушает то ли дешевый рэп, то ли недопопсу. Он идеален до кончиков пальцев. Алясгон, арабеск, аттитюд и экарте выходят у него как у ведущего артиста Большого. Ему туда прямой путь открыт. Красной дорожкой выстлан. Он идет туда уверенно и ровно, высоко подняв подбородок и расправив плечи, правда, периодически из танцевальных туфель битое стекло вытряхивать приходится. Банально, но правда жизни такая. Издержки профессии. А Антон начинает замечать, что Арсений Сергеевич на тренировках становится жестче, хотя казалось, куда уже. У бедной Оксаны периодически дрожит нижняя губа, и она то и дело отводит взгляд в сторону, стараясь сконцентрироваться на чем-нибудь другом, пока приходится выслушивать огромную стенограмму замечаний. Сосредоточенно теребит подол пачки и глотает острые как ножи слова с завидным мужеством. Добровольский периодически огрызается. Знает, что все делает если не идеально, то достойно. Но Арсений Сергеевич все равно выискивает недочеты, выставляет их жестко, прямо напоказ. Добровольский только руки на груди складывает, выставляя острые лопатки, и смотрит дико и обиженно, словно вызов бросает. Антону достается, но если Добровольский в глаза смотреть может открыто, то Антону на это сил не хватает. Его промахи раскладывают на атомы, обнажают перед их маленькой группой, как на операционном столе. А он стоит как дурак, только глазами хлопает, отчего Арсений Сергеевич разгорается еще больше. Антон перестает понимать просто все. От начала и до конца. Слова Добровольского периодически начинают обретать смысл. Мизансцены Антон еле выдерживает. В них ему достается больше всего, наверное потому, что на фоне Оксаны и Добровольского он особенно несуразно выглядит. Сжимает кулаки каждый раз, крутит кольца на пальцах, лишь бы успокоиться и не словить волну игнора, как в прошлый раз, потому что он уже на грани. Как только в Академию по экзамену прошел. И лучше бы не проходил, - думает Антон. Кшесинская не могла сделать идеальное фуэте. Антону до Кшесинской как от Земли до Марса, умноженное вдвое. По крайней мере, так Арсений Сергеевич твердит каждый раз. В этот день Антон прикусывает губу, лишь бы не сболтнуть, и выполняет так, как ему велят. Точнее, так, как ему орут. Рабочая нога проделывает demi rond. Два пируэта из четвертой позиции. Восемь тактов по четыре. Тридцать два гранд фуэте. Голова кружится, хотя с вестибулярным аппаратом все прекрасно. При вращении Антон ищет ось, фиксирует перед глазами точку, чтобы тело не съезжало в далекие дали. Фиксируется, сосредотачивается. Ось находится быстро и легко, дальше дело техники. Тридцать два фуэте. Такт – поворот. Арсений Сергеевич, когда Антон останавливается, качает головой. - Слабо, - говорит он. В тысячный раз за день. В миллионный-юбилейный за все годы учебы. Антону так и хочется выкрикнуть, что у него сильно, если тот еще не понял. Си-ль-но. Так хочется подойти, схватить под грудки за идеально выглаженную черную футболку, встряхнуть, что есть силы, чтобы тот замолчал наконец, перестал брызгать ядом в его сторону. Чтобы заткнулся и вытащил из Антона всю эту дрянь, скребущуюся, раздражающую до невозможности. Замечания Арсения Сергеевича ранят его с удвоенной силой, после неудачного недопоцелуя. Антону кажется, что это «недо» в его жизнь вошло с распростертыми объятиями с ноги. Хочется то ли ударить, испинать ногами до сломанных ребер и разбитого носа, чтоб перестал, успокоился, дал вздохнуть, то ли притянуть и зло вгрызться в губы. Укусить, чтобы так же больно было. Антон эти мысли проглатывает, как и проглатывает все то дерьмо, что выливается на него в последнюю неделю. Даже Добровольский по плечу хлопает, дескать, «ну держись, Шастун, полный пиздец». До концерта остается семь дней и пятнадцать часов. Тридцать два фуэте. Проворот. Аккуратно вывести деми ронд. Не потерять ось, уцепиться взглядом за точку на сцене. Антон считает. Спокойно про себя считает. Картинка по бокам расплывается, мельтешит, сливаясь в пыльные разводы. Арсений Сергеевич цокает языком. Опять. Этот звук разрезает тишину. Антон дожидается, пока Добровольский и Оксана выйдут из студии. Стоит, время тянет, вдыхая воздух полной грудью, пока легкие окончательно не остынут. Собирается с мыслями, продумывает, что скажет. Фразы подбирает. Арсений Сергеевич не спеша открывает скрипучие окна. Скручивает в один аккуратный моток провод от магнитофона, предварительно вынув диск на самой кульминации заедшей на бесконечной прокрутке Адажио. - Ну, что хотел, - говорит Арсений Сергеевич. Не спрашивает. Спокойно, ровно. Как будто до этого глотку не рвал. Смотрит на него ровно, прямо в глаза, а Антон начинает проваливаться. Не успевает увернуться от этого взгляда, потому что сил совсем нет. Мокрая насквозь футболка липнет к телу, он поправляет челку и делает шаг ближе, говорит: - Поговорить с вами хотел. - Так говори. Темно-синие глубокие ямы в глазах создают две бесконечные Марианские впадины – Антон готов в них утопиться, лишь бы больше не видеть. Он стоит не как будто в центре студии, ждет, подбирает слова, а тонет в самом вязком болоте на земном шаре. - О том, что случилось. Антон мысленно возводит стены. Строит их прочными и толстыми, чтобы точно не обрушились, не сломались под самыми сильными ударами. Антон мысленно возводит стены и абстрагируется от всего, что волновало. Антон мысленно возводит стены вокруг него. Антон возводит стены, не давая себе сорваться, спокойный взгляд прожигает в нем дыру. - Вы же понимаете, что это не случайность? – гнет Антон свою линию. - Понимаю, - Арсений Сергеевич кивает и облокачивается на подоконник. Он как белый кит. Гордый и свободный, пускающий фонтан бликующих на солнце брызг, метафорически плюющий на суету и тлен. Ему словно абсолютно все равно, Антона это начинает раздражать еще больше – ему хочется, чтобы тот рвал и метал, как на репетиции. Что Арсений Сергеевич меняет в своем настроении, какую кнопку нажимает – Антону не понять. - И что вы молчите? - говорит Антон. Подходя ближе. Он ищет в глазах напротив хоть что-то, но там спокойный океан и никакого шторма. Арсений Сергеевич складывает руки на груди. - Антон. Он первый раз обращается к нему по имени. Ровно, плавно. Всю растерянность и злость с Антона разом смывает. Обращение тащит по колючему песку в океан, оставляя стоять с приоткрытым ртом и слушать. - В нашей профессии решает все не минута, а секунда. Потеряешь ее – потеряешь все, - Арсений Сергеевич поджимает губы. – Начну говорить банальщину. - Слушаю. Слово получается сухим и терпким. Антон догадывается, что последует дальше, но хочет услышать вживую. - Пошли, - Арсений Сергеевич разворачивается на пятках и ведет его в комнату, отведенную для преподавателей. Антон идет. Здесь он никогда не был – на стенах вместо обоев висят грамоты и фотографии с мероприятий, на полках стеллажей блестят кубки и статуэтки. Почти на каждой грамоте Антон видит имя. Арсений Сергеевич Попов. На некоторых фотографиях он совсем молодой. Юный. Чистый. Стоит улыбается в камеру, рот до ушей. Глаза блестят, а сам он горит. Так ярко и так притягательно, что не отвернуться. Антону кажется, что фотографиям лет десять, тут Арсений Сергеевич чуть младше него. Под глазами нет темных кругов от недосыпа, и весь жизненный опыт еще не отпечатался на красивом лице. Таком красивом, что все внутри переворачивается. Антон хотел бы его узнать. Такого молодого, беззаботного. Переступить эту грань «недо» было бы проще, если бы Арсений, а на фотографии именно Арсений, хотел бы. Субординация ученик/преподаватель не мельтешила бы перед глазами. За плечи Арсения на фотографиях обнимает худая пожилая женщина. Черные волосы собраны в высокий пучок на затылке, а ноги стоят чуть ли не в позиции. Антон сразу же понимает, что она его руководитель. - Она меня в балет привела, - говорит Арсений Сергеевич. Он стоит рядом, совсем близко. Он немного ниже Антона, на полголовы. Антон краем глаза видит легкую улыбку на его губах. – Увидела меня в Омске на детском фестивале и заставила мать записать в ее студию в Питере. Я переехал и жил в общежитии при Академии. Антон его внимательно слушает, рассматривает бесконечные фотографии на стенах, жадно. – Лучший наставник. За все изнурительные годы учебы единственная похвала, которую я от нее услышал, было… - Неплохо? - Да, она говорила, что занимается только с теми, в ком видит потенциал, - Арсений Сергеевич поворачивается к нему. – Я стараюсь следовать ее правилу. Надеюсь, два плюс два ты сложить в состоянии. Антон никогда не был силен в математике. Выучить правила и сложные формулы ему казалось непосильным, поэтому все контрольные и самостоятельные он проводил за систематическим списыванием у соседа по парте, который продавал ему ответы. Но сложить сказанное в голове получается с завидной скоростью быстро. Антон, как рыба, выброшенная на берег, открывает рот и закрывает. - В смысле, Арсений Сергеевич… - Антон, я думаю, надо думать о Большом, а не заниматься не пойми чем. «Не пойми чем» Антона раздражает и обижает. Арсений Сергеевич поджимает губы и скрещивает руки на груди. Антон все так же смотрит на него. На усталость под глазами, легкую щетину. - Вы понимаете, что это не пройдет? – говорит Антон. Жестко. Делает шаг ближе, между носами расстояния практически нет. От Арсения Сергеевича пахнет дождливым Питером, дорогим одеколоном и равнодушием. Он упирается рукой Антону в грудь и отстраняет его, как безвольную куклу. - Не смей так делать, - говорит он. - Я по-другому не могу! – слова бурлят в горле, раскаленной лавой лезут наружу. Антон пальцами в кольцах хватает его за футболку, не отпускает. Он сам не знает, чего от него хочет. Чего добивается. Просто так уже все достало, хоть на стенку лезь. В нем все болит, все гудит. – Да послушайте же вы меня. Скажите мне, вы с ней? Арсений Сергеевич жесткую версию себя не включает, а Антон так ждет ее. Черт, когда станет легче? Ревущий фьорд вырывается наружу, как в песне Мраза. Антон футболку не выпускает. - Я не грежу о Большом, - говорит он. – Москва мне во снах не снится и не снилась никогда, понимаете? Арсений Сергеевич ждет. Намек жирный. Очевидный. - Балет меня тоже не волнует. «Щелкунчик» ваш сраный вот уже где, - Антон свободной рукой машет у горла. - Ты не знаешь, о чем говоришь. Просрешь шанс – всю жизнь жалеть будешь, - голос – сталь. Арсений Сергеевич одергивает его руку и зло тычет пальцем на свои бесконечные грамоты, кубки. Чтоб горели они огнем. В его взгляде нарастает злость. Она ломится наружу, но тот, видимо, за годы преподавания научился ей управлять. - Шастун, идиотом не будь. - Почему вы тогда здесь? Где ваш Большой? Арсений Сергеевич подается вперед. Глаза словно синей шариковой ручкой обведены. Красивый до жути. Заносит руку, но вовремя себя останавливает. Бьет ладонью по стене и уходит. Антон удар чувствует. Внутри него все трещит, но не разбивается. Добровольский сигареты не курит. Горький вкус на языке его не впечатляет, да и легкие губить, честно говоря, желания нет. Но на всякий случай в запасном кармане всегда держит запасную упаковку. На случай, если полный отстой в жизни случается. На улице холод собачий, рука с сигаретой мерзнет, но он делает затяжку одну за другой. Стряхивает пепел и снова затягивается. Услышанное его впечатляет. Он бы сказал даже, что шокирует. Не по-доброму. Добровольский успевает вовремя выскочить из студии, смежной с комнатой для преподавателей, и теперь стоит в смешанных чувствах. - Пиздец, - говорит он. На душе кошки скребут, а черти в глазах бросили бачату, перейдя на футуризм.