О танцах, Вивальди и клевере в кармане

IAMX - The Great Shipwreck of Life

Оксана всегда смотрит на Добровольского с завистью, в нем танец из теплого бриза превращается в сумасшедший торнадо, сносящий все на своем пути. Он им живет. Оксана видит этот дикий блеск в глазах, когда один пируэт сменяется другим, попадая точно в такт. Такой же блеск она видит только у Арсения Сергеевича. Эти двое поймали искру, затолкали себе в сердце и не отпускают, живут! Оксана смотрит на Добровольского, пытается жадно поймать его взгляд на себе, хочет зацепиться и вызвать такой же торнадо, только сильнее, но Добровольский на нее не смотрит даже в постановке. Ловит свою эйфорию и перемещается в другую вселенную, где только он и танец. И Антон. Оксана начинает замечать это не сразу. Колкости Добровольского в сторону Антона она как и все по началу воспринимает как должное, потому что Антон не старается и на замечания начинает выпускать иголки, как самый колючий еж на свете. Потому что Антон не может повторить то, что Арсений Сергеевич в них все это время вдалбливал. Потому что Антон злит его сильнее всех, а следовательно злит и всю группу. Добровольский гадости в его сторону с начала года бросает, бьет ими небрежно и вскользь, Антон никак не реагирует, что злит еще больше. А Оксана начинает наблюдать взгляд побитой собаки, потому что на все «описательно-унижающие» не обращают внимания. Оксана от этой мысли отпинывается. Добровольский у нее в голове каждый раз перед сном мелькает, улыбается и на свидания зовет. Антон в ее планы никак не входит. Увы. Она смотрит на него и не понимает, неужели это действительно происходит? Ведь он же нескладный и нисколечко не привлекательный. Добровольский весь сияет изнутри, ему бы такого же человека встретить, а он в не пойми что вляпался. Зависть начинает ее съедать изнутри все сильнее, и партии забываются вовсе. Оксана себя одергивает – она не хочет в кордебалете на последней линии отплясывать, не хочет быть солисткой, у нее же мечта стать примой, ведущим мастером сцены. Она пытается о личной жизни забыть, но как назло Добровольский к Антону подбирается все ближе, и она толком понять не успевает, как эти двое начинают тесно общаться. Не успела, думает Оксана. Как же я так не успела. Она смотрит, как Добровольский ждет Антона после тренировок, смотрит, как они отрабатывают партии, смотрит, как Добровольский плывет. Оксана сжимает кулаки. Даже пускает слезу, пока никто не видит, хотя она сильная девочка, не из такого выбиралась. Но сейчас ее просто размазывает по паркету студии. Завидно и больно. Отчетник маячит перед глазами яркими декорациями и безупречными костюмами. Девочки из других групп закатывают глаза и с такой же завистью провожают их на репетиции. Особенно жалко Оксане становится Лясю, которую Алена Витальевна отчего-то утягивает к себе в группу. У них бы она больше раскрылась, ведь талантливая до невозможности, но Арсений Сергеевич с Аленой Витальевной не спорит. У него все выверено, как часы, и Оксана только поражается, как этот человек находит столько времени на них. Профессионал. Не живет же совсем своей жизнью. Когда до выступления остается несколько часов, начинает дергаться глаз и отчего-то щека. Оксана высовывается в окно раздевалки и вдыхает обжигающий декабрьский воздух. На улице уже темно. Внутри все скручивается от переживаний, а щеки начинают гореть то ли от эмоций, то ли от мороза. Под окнами в освещении одинокого фонаря она замечает Антона. Тот, нервничая, ходит взад-вперед, оставляя узор на снегу из следов от ботинок, и выкуривая, кажется, уже не первую сигарету. В освещении фонаря кольца на его руках блестят особенно ярко. Что же в тебе такого? Сядет на задние ряды, включит музыку в наушниках и сидит, уставившись в одну точку. Арсений Сергеевич его не щадит, она давно заметила, но и такое внимание к персоне Антона тоже поняла. Из Антона хороший получится танцор, если начнет вкладывать всю душу в танец, а он наполовину старается, мыслями витает где-то не здесь, музыку иногда не чувствует. Антон задирает голову и подставляет лицо под падающие хлопья с неба. Волнуется. Оксана и сама волнуется до невозможности. Он замечает ее, едва заметно улыбается и выбрасывает окурок в урну. Оксана никак на его улыбку не реагирует, захлопывает окно и идет переодеваться, пора начинать подготовку. Волнение Антона накрывает с головы до ног толстым снежным одеялом. Касается сердца, и оно бьется-бьется, летит, спотыкается, и унять его никак не получается. Антон всерьез задумывается зайти в аптеку и купить литр пустырника, а лучше чего-нибудь алкогольного. Всем составом они успевают прогнать полностью выступление три раза. Позов спокоен, как никто другой. Его роль маленькая и не такая заметная, а Антон почти два часа на сцене будет плясать, большая часть из которых с огромной картонной головой. Слава богу хоть прорези для глаз сделали. Голову «Щелкунчика» получается сделать удобной, по крайней мере она не слетает во время высоких прыжков, а прочно зафиксирована на шее и на макушке. Антону из-за нее постоянно кажется, что он вот-вот заденет кого-то из труппы ногой или рукой, свернет не туда, потому что радиус обзора сильно сокращен. Вот другое дело у Паши – красивый колпак и плащ. И вот тебе и весь костюм. У Оксаны розовая пачка и высокие банты на голове, да даже всему кордебалету повезло – картонные головы никому не достались. До концерта остается три часа. На улице уже темнеет, впрочем, как и в глазах. На третий прогон Арсений Сергеевич утвердительно вздыхает и отправляет всех отдыхать. Антон сначала выкуривает несколько сигарет, а потом, переодевшись, садится в коридоре. Включает музыку и прикрывает глаза. Сердце все так же сильно стучит в груди, ладони потеют, и Антон, пару раз вытерев их об джинсы, бросает это дело. Он твердо решает попробовать снова. Как говорится, закрыть дверь в сердце для одного конкретного преподавателя. Вычеркнуть его из жизни. Начать с чистого листа. Сжечь мосты. И дальше по списку. Сделает это после отчетника. Он пробовал заговорить с ним снова, две недели пробовал, но от него бежали как от извергающегося Везувия. А у Антона внутри все болит, ноет так, что харакири сделать хочется и вытряхнуть это все вместе со всеми внутренностями. Он замечает, что в своей голове становится типичной королевой драмы, и решает ставить точку, потому что невозможно так. Антон в этом тонет, а Паша смотрит на него как на идиота. - Шаст, нормально все? Да вот как ему расскажешь, какой пиздец в его жизни происходит? Да он не поймет же ничего, да и куда ему. Антон с ним сближается вроде, начинает понимать и даже ценить как товарища, потому что Позов уходит в свои дела любовные основательно и по самые уши. Антон тоже по уши, только в безответных чувствах. А Паша рядом вьется, молча с ним дошик после тренировок покупает, да и комфортно с ним становится. Скажи Антону такое месяц назад, он бы точно рассмеялся. Тогда Паша был Добровольским, которому хотелось вмазать со всей силы. Тот становится частым гостем в его квартире, и настолько втирается в доверие к Коту, что тот расстроенно мяукает на пороге каждый раз, когда Антон приходит домой один. Ну, или Антону кажется, что расстроенно, потому что что там у котов на душе, Антон не знает. Этот месяц решает столько, что становится страшно. Вот он переживал о выступлении, а оно уже сегодня. Время незаметно подкралось и обрушилось как лавина. Волнительно. Потому что совсем непонятно, что будет после него. Как будто есть этот рубеж, а переступишь – и плыви один куда знаешь. Антон даже не представляет, какие пары будут после отчетника. Их вроде бы совсем ничего будет. Старшекурсники говорят, что учеба вся до апреля, а там и ГОСы и распределения в театры, слушания и прочие экзекуции. Антон не знает, как будет, когда двери Академии для него закроются. Как будет, когда Арсения Сергеевича он видеть не будет. Когда Антон, собравшись, возвращается в раздевалку, видит то же, что было, когда уходил. Паша в сотый раз рассматривает свой костюм в зеркало. Крутится перед ним, то сложив руки на груди, то упрется ими в бока, выпятив грудь. Мантию, расписанную причудливыми звездами, то снимет, то опять наденет. Павлин, никак иначе. Позов телефон от лица вообще не убирает. Строчит с бешеной скоростью своей ненаглядной, и Антону начинает казаться, что телефон к его рукам уже прирос. Всяко лучше, чем истязание диетами и падения в обмороки. Антон Кате благодарен, как никогда. Знала бы она, из какой тины вытащила Позова, он бы ее в объятиях благодарности задушил бы, но вряд ли Позов ей рассказал. Гордый. - А Шеминов где? – спрашивает Антон, не обнаружив его даже среди ребят из кордебалета. - Так он в свободной аудитории повторяет, - кто-то отвечает. Антон нисколько не удивлен, потому что это Стас. Ему, гребаному перфекционисту, всех этих бешеных репетиций не хватает, больше же надо. Паша оказывается сбоку почти сразу же. Не спрятаться, не скрыться. Позов, оторвавшись от телефона, на это только вздыхает, но ничего не говорит. Антон его недовольство чувствует, но с Пашей он находит странное чувство комфорта. Он вроде весь из себя такой яркий, громкий, заметный, но Антону просто комфортно. Тот рядом с ним как будто угасает, ловит одну волну и успокаивает свое свечение. - Волнуешься? Антон вытаскивает наушник и кивает. - Немного, - говорит он. На заключительных репетициях он выкладывается из последних сил. Все, что было в нем – выгорело. - А я вот да, - Паша сжимает в пальцах колпак от костюма и вытирает руки о штаны. – Вообще не боялся никогда, а тут прям накрывает. В его глазах Антон и вправду замечает нервозность. Паша смотрит на него, словно ждет что-то, а Антон совсем не знает что. Помощник в таких вопросах из него так себе, скажем честно. - Пустырничка хочешь? – подает голос Позов со своей скамейки. - Обойдусь, - огрызается Паша и вскакивает с места. – Некогда его уже пить. Пошли. Там Арсений Сергеевич уже, наверное, ждет. Он для себя как-то растерянно оборачивается на Антона и кивает головой. Вся «павлинность», наблюдаемая ранее, улетучивается. Зал полон. Антон мнется за кулисами, сквозь щель в занавесе видит маму в третьем ряду, сестру и отчима. Семья прилетела вчера ночью, а Антон из-за репетиций так и не смог с ними встретиться. Мама в трубку только пожелала удачи и сказала, что на камеру снимать будет, бабушке же показать надо. Макар сидит на ряду за ними. Даже он выглядит каким-то взволнованным, в телефоне не залипает, как обычно. Он Антона в последнее время на вечеринки не звал, чувствовал его бешеную нагрузку, только поздно вечером смсками проверял, все ли у него хорошо. - Комиссия на месте? – шепчет Паша, пытаясь увидеть первые ряды. - Ага, вон они сидят. От мысли, что сейчас кто-то будет их оценивать, будучи не преподавателем в Академии, начинает зудеть в ладонях. Арсений Сергеевич говорил, что от комиссии зависит все, все оценки. Не понравишься – пеняй на себя, дай Бог хоть одна дверь перед тобой откроется. От него поддержки в последние дни было ноль. - Нормально все будет, - говорит Антон, то ли себе, то ли Паше, который согласно кивает на его слова. Зал неожиданно замолкает, и сцена погружается в темноту. С ее противоположного конца выходит Арсений Сергеевич. Его голубые глаза Антону видно даже отсюда, свет от прожектора тонет в них, как солнце на отмели Северного Ледовитого. Сердце бежит. Как можно быть таким красивым? Черная водолазка с высоким горлом подчеркивает сильные жилистые руки. Антону хочется залезть под нее руками, провести по идеальному рельефу мышц, почувствовать его. Хочется провести ладонью по аккуратно уложенным волосам, коснуться идеальной скулы, прочертить линию подбородка. Арсений Сергеевич на сцене выглядит так, словно никогда с нее не уходил. Словно его место всегда было здесь, а не за кулисой. Он - словно центр мира, и даже Солнце решило нарушить все законы и вращаться вокруг их никчемной планеты. Он улыбается и говорит, наверняка, красивые слова. В зале гремят аплодисменты, а Антон ничего не слышит. Паша касается его плеча, и Антон в его глазах на секунду видит такую странную эмоцию, что страшно становится. Но Паша тут же отвлекается, Арсений Сергеевич уходит снова в противоположный конец сцены и показывает им оттуда два пальца вверх, едва заметно улыбаясь. Совсем не та улыбка, что была на сцене. На Антона он не смотрит, а куда-то в темноту за ними. Антон вздыхает и отводит взгляд. - Удачи, - Паша едва заметно хлопает его по спине. Включается музыка. Скрипки задевают нервы, зал замолкает. Оксана сбоку вздыхает и переводит тревожный взгляд на стоящих рядом Антона и Пашу. Антон поджимает губы и распрямляет спину, готовясь сделать шаг вперед. Зрители ждут, где-то там мама. Волнуется, наверное, ждет. Антона всегда забавляло, как она, словно чувствуя самые тяжелые комбинации, закрывает глаза ладонью и смотрит сквозь щели между пальцами. - Ни пуха, ни пера, - шепчет рядом Оксана. На лице Паши никаких эмоций. Его золотые переливающиеся перчатки и плащ с яркими желтыми звездами горят в темноте. Антон думает, что ему идет, пусть он и сопротивлялся и плевался перед самой первой примеркой, но костюм сидит идеально, подчеркивая длинные стройные ноги. Антон поправляет маску на лице и разглаживает красный сюртук, казалось бы, уже в сотый раз. - К черту, - одновременно отвечают Антон и Паша. На большом экране позади них начинает идти снег. Огромными нарисованными хлопьями он в такт музыке кружится и пропадает в самом низу. И, встав на кончики пуант, девочки из кордебалета легко выскакивают на сцену. На их лицах видна легкая улыбка, словно совсем никаких усилий они не прикладывают. Взявшись за руки, они выводят сложные узоры хороводов, руками-веточками выписывают в воздухе арабески, приковывая взгляды. Арсений Сергеевич так и застыл за плотной тканью кулис. Внимательно, как самый опасный хищник, он следит за выверенностью движений, почти не моргает. Антон видит на глубине его глаз полярный лед. Арсения Сергеевича с ними уже нет, он провалился во все происходящее на сцене. Не дышит совсем. Раз! Они делают с Пашей шаг вперед, второй, третий. Антон сбивается со счета. Останавливаются в самом центре сцены. Антон не видит лиц перед собой, становится во вторую позицию и упирается взглядом в едва освещенную стену в самом конце, где едва заметна зеленая диодная надпись «выход». Паша крутит его руки, как умелый кукловод марионеткой, разворачивает на сто восемьдесят градусов в медленном фуэте, давая всем рассмотреть ярко-красный костюм и уродливую маску. Они на сцене максимум минуту, и «Дроссельмейер» представляет свой подарок Мари во всей красе. Антон лица Паши не видит, но чувствует, как тот начинает светиться, как только попадает под лучи прожекторов. Эмоция до невозможности заразная, Антон цепляется за нее, подстраивается так, как не получалось во время бесконечных репетиций. У Паши руки холодные, длинные пальцы обхватывают его запястья и уводят со сцены, чтобы потом оказаться на балу у милой доброй Мари, которая обязательно будет любить и бережно хранить на самой высокой полке. Среди танцующих Антон замечает Позова. На нем смешной колпак и нелепый цветастый пиджак. Он за руку танцует с Оксаной, обнимающей медвежонка. Ощущение сказки не покидает. Оно вспыхивает и тянет за собой в хоровод. Антон не представляет, как Арсений Сергеевич смог организовать все с такой детальной точностью. Найти все костюмы, декорации, сложить все это вместе, пропустить через себя и собрать в единое. Парни, вооружившись деревянными саблями, выписывают с девочками совершенно магические пируэты. Все внутри горит. Горит. Горит! Антон снова ждет за кулисой. Дыхание сбивается, щеки под маской пылают огнем. Волнение пропадает, остается только бесконечное желание выйти и танцевать, танцевать! Паша через мгновение оказывается рядом, и в его глазах Антон ловит абсолютно такое же чувство. Удивительно, как у них получается станцеваться рядом. Оксана в нежно-розовой пачке похожа на цветок нежной камелии. Ей как будто не двадцать лет, а тринадцать максимум. В свете оранжевых прожекторов она выписывает немыслимые пируэты, едва касаясь пола. В зале стоит мертвая тишина. А музыка нарастает и нарастает. Антона ведет. Если бы он мог, он бы это чувство впитал в себя. Носил вместо парадного пиджака, бережно хранил бы и пылинки сдувал. Паша в своей роли великолепен. От него не хочется отрывать взгляда, он выходит и заполняет собой все. Время бежит незаметно, Антон не замечает за собой промахов и неточностей, словно их нет вовсе. Он не чувствует на себе взглядов зрителей, не чувствует взгляда Арсения Сергеевича. Он крутит тонкую Оксану в руках, сражается с Королем Крыс так, будто не на жизнь, а насмерть. Ему самому начинает казаться, что он вот-вот спасется, и его сердце перестанет быть деревянным. Огромная картонная елка уже кажется живой. Она вот-вот двинется с места и закрутится с ними под Чайковского. Антону кажется, что он будет здесь на сцене бесконечно. Ему еще ни разу за всю свою учебу не удавалось поймать такое. Когда картонная маска отлетает в сторону, и Щелкунчик становится принцем, Антон выдыхает. Он знает, что все прошло как нельзя лучше. Оксана едва заметно сжимает его руку после удачной поддержки, улыбается до ушей и тонкой кистью ведет по щеке склонившегося Антона. Зал аплодирует. Громко. Так громко, что не верится. Антон видит, как несколько человек вскакивают со своих мест, и кто-то свистит. Точно же Макар. Грудь тяжело вздымается. Они выходят на поклон, и Антон не может сдержать улыбку. Кажется, что длилось минут десять от силы, а не почти два часа. Эйфория накрывает всех. В коридоре они обнимаются, Позов целует Катю (в щечку, разумеется, потому что рано еще), а девчонки визжат так высоко, что хочется заткнуть уши и смеяться. Антону кажется, что он обкурился. Паша стягивает шляпу и ладонью проводит по мокрым волосам, прилипшим на лоб. Улыбается широко и искренне, Антон улыбается в ответ. - Говорил же, что нормально все будет, - говорит Антон. - Подожди, Шастун, оценки осталось дождаться, - говорит подбежавшая Оксана. – Мальчики, это было супер! Она обнимает их, поднимаясь на кончики пуант. Из пучка, несмотря на тонну лака, вылезло несколько прядок, она их приглаживает и светится вся. - Да вряд ли они плохие будут, - говорит сбоку Позов. – Арсений Сергеевич под конец разулыбался весь, вы бы видели, но вам некогда было. - Да не он же оценки ставит, - отвечает Оксана. - Не он, - подтверждает Позов. – Но раз уж он доволен, то думаю, комиссия нас тоже адекватно оценит. А выступили мы сегодня отлично. Мама обнимает Антона изо всех сил, сжимает его так, что воздуха в легких не остается. От нее пахнет теплой квартирой в Воронеже, горячим фирменным чаем с лимоном и спокойствием. - Мама, ты его задушишь, - смеется Вика. Она опять решила волосы отращивать, отказавшись от когда-то модного каре. И уши проколола. Антон мысленно делает заметку и про такие вещи ее расспросить, а то в соцсетях они друг другу только про тяжелые трудовые будни и ноют, а бытовуха ускользает. Отчим жмет руку и говорит: - Талант, Тоха, не пропьешь! Впечатлил ты нас. Мама сбоку кивает, улыбается. Начинает перебирать особенно понравившиеся партии, а Антон кивает. На нем все еще танцевальный костюм, голова Щелкунчика, правда, в раздевалке осталась. Он только сейчас начинает осознавать, что этот жизненный этап оставлен позади, через пару минут все решится, а там будь, что будет. - Тоша, не опоздаешь на объявление результатов? – спрашивает мама. - Ты беги давай, - подхватывает отчим, - А то отвлекаем тебя. Антон кивает головой, потому что в беседе вконтакте точно кто-нибудь да напишет, пытается маме объяснить, но ответственность ее не отступает. В эту самую минуту мимо них быстрым шагом проходит Арсений Сергеевич. В его руках ярко-красная папка – как сигнал маяка для заплутавших кораблей. - Какой у вас преподаватель красивый, это же Арсений Сергеевич? – мама складывает руки на груди, рассматривая удаляющуюся в конце коридора фигуру. - Ага, он. – Так красиво в начале сказал, я прониклась, Антон. Хорошо, что ты к нему именно попал, по нему сразу видно, что к своей работе он ответственно подходит. Помог тебе так раскрыться, я даже не представляла, что ты так танцуешь. Мама начинает расхваливать Арсения Сергеевича, в груди снова начинает ныть. Ага, скажет он ей сейчас: «А знаешь, мама, круто, что я к нему попал. Люблю его, пиздец, а он меня нет». И сама решай, что тут хуже: что твой сын гей или что в невзаимную любовь провалился по самые уши. Антон уверен, что мама расстроится, услышав любой вариант. Она у него очень хорошая, лучшая просто, но совковые мотивы дают о себе знать. Может быть, будет делать вид, что все на самом деле в порядке, но Антон знает – она не поймет. Поэтому рассказывать ей не собирался никогда. Он несколько раз думал Вике рассказать, но в последний момент откладывал. - Иди давай, а то Арсений Сергеевич не похож на человека, который любит ждать, - говорит она. – Завтра в ресторан пойдем, отмечать. Когда Антон заходит в студию, все уже почти уселись. На полу. Те немногочисленные стулья из студии перекочевали в зрительский зал. Антон садится рядом с Пашей, тот сидит почти у самого выхода. Арсений Сергеевич жует колпачок ручки, внимательно изучая содержимое бумажек в руках. - Ну что, - шепчет Паша. – Финальный рывок? - С обрыва в пропасть, - отвечает Антон. Арсений Сергеевич поднимает на них взгляд. Изучает. Словно внутрь заглядывает. - Как Тельма и Луиза, - продолжает Паша. Разбиваться только не хочется, хочется добавить Антону, но в нем прожигают дыру. Ну давай же, не тяни, сделай что-нибудь, и мы закончим это. Больше Арсений Сергеевич у него вести не будет, Антон в этом уверен, потому что после нового года только поточки лекционные. Избавится от него, а Антону легче будет со своей любовью жить. - Ну что же, - Арсений Сергеевич переключается на остальных. – Поздравляю вас с блестящим выступлением, в первую очередь. Все молодцы, не зря мы так много работали с вами. Косяки озвучивать не буду, если только сами не попросите, но в целом я очень доволен. Антон тянется к кольцам на пальцах, в последний момент обнаруживая, что они в кармане рюкзака. Черт. - У нас только три четверки от комиссии, остальные получили «отлично», - продолжает Арсений Сергеевич. Их маленькая группа взрывается аплодисментами. Нервозность начинает отступать. - Но это не самая хорошая новость. Арсений Сергеевич откладывает листы на подоконник и улыбается. Тепло и искренне. - Оксана, Павел и Антон едут на слушания в Большой. Сердце Антона проваливается в пятки.