О танцах, Вивальди и клевере в кармане

Переезд вызывает отвращение. Антон даже думать о нем не хочет. Как перетащить все из своей родной хрущевки в Москву, он не имеет ни малейшего представления. Не то чтобы там было много важных вещей, нет, просто чувство, что так не должно быть — не покидает. Словно стоят они на своем законном месте, а переставлять — кощунство. После объявления результатов Арсений уходит сразу же, даже не дав Антону и слова сказать. Он стоит в такой растерянности, что не решается найти и задать все вопросы, что вертятся на языке. Аппетит пропадает, и стаканчик с остывшим кофе тут же летит в мусорное ведро. Паша его поведение замечает, но видно, как старается игнорировать, улыбается немного дерганно, хлопает по плечу и заглядывает в глаза, будто им только что сказали, что они в Хогвартс поступили. Стены Большого после оглашения результатов на Антона давят еще сильнее, он в них почувствует себя как дома, только если Арсений рядом стоять будет. Тогда он хоть на точке Немо готов жить, только время дайте чемодан собрать. Наверное, он должен чувствовать восторг. Оксана тут же принимается обзванивать всех и на месте прыгать. Распустила свои длинные волосы из тугого пучка, широкими шагами меряет коридор, бросая короткие и, как ей кажется, незаметные взгляды на Пашу, который строчит что-то в телефоне. У Антона такого желания совершенно нет — достает из кармана мобильник и тупо на него смотрит. Матери он позвонит позже, ее поздравления сейчас совершенно не к месту, отчим от нее все узнает. Антон набирает Макару и подносит трубку к уху. Тот берет практически сразу же. Антона всегда поражала эта особенность, особенно учитывая, что у него телефон вечно на беззвучном. — Тоха! — восклицает Макар. На фоне слышен свист чайника. — Я твоего кота как раз пришел кормить, жрет как слон. Ты какое-то чудовище подобрал. Точно, еще с Котом надо что-то делать. Как он его в Москву заберет в общежитие? Внутреннее чутье подсказывает, что животным в общежитии будут не рады, а прятать его не вариант — там такой голосок скрывается под шерстью, что коменда в другом конце коридора услышит. — Ну ты чего молчишь? — бухтит Макар. Оксана и Паша совсем незаметно исчезают из поля зрения. Антон садится на лавку в коридоре, чувствуя, как солнце, пробиваясь через толстую занавеску, щекочет шею, не прикрытую футболкой. — Меня в Большой взяли. Говорит, а слова горько оседают на языке. Вслух произносит и не чувствует радости ни грамма. От этого становится стыдно и не по себе. Многие же об этом всю жизнь мечтают. Не факт, что он здесь навсегда останется, может, попрут через месяц, поняв всю бестолковость этого решения, но в данный момент вердикт «взяли». И Антону нерадостно. Макар взрывается поздравлениями. Слышно, как он начинает наворачивать круги по его крохотной кухне. Как двигает стул, залезая на подоконник, как открывает скрипучую форточку. Курит, тут же судорожно начиная планировать, как Антону вещи тащить в Москву. Макар спрашивает без остановки — где он жить будет, а сколько стоить будет комната, а как далеко ехать и так далее. Похуже матери, та тоже дотошно выпрашивает, потому что сам Антон без таких наводящих вопросов не расскажет. — Так, да ты подожди, а кота куда? Словно почувствовав, что речь о нем зашла, животное издает такое громкое мяу, что Антон слышит, будто кот тут рядом на лавке сидит и в ухо ему кричит что-то. — Наверное, мать попрошу себе взять, — говорит Антон. — Не придумал еще. — Да мне оставь, я к нему привык, — спустя минуту говорит Макар. — Деньги скину, с голоду не умрет. Антон мыслями возвращается к Арсению. Под ребрами начинает противно болеть. Было бы все намного проще, если бы это была влюбленность. Он бы не думал об Арсении каждую минуту своего существования, а сейчас как самый настоящий идиот планирует, как соскочить с предложения остаться в Москве, лишь бы послушным псом волочиться за человеком, который все в себе держит под семью замками. Вроде ближе подпускает, но потом Антон понимает, что где стоял, так и остался, а Арсений опять голову заморочил. Просто есть вот такой человек, и Вселенная по голове ударила и указание дала — все чувства наружу, в глазах сердечки. Мучайся. Как там Земфира пела? И любить неоправданно, отчаянно? Макар, словно почувствовав, что Антон не здесь, спрашивает: — А этот твой Попов что? Антону самому интересно, что он. Все время, что они в Москве, у Антона закрадывается мысль, что он здесь случайный пассажир, и Арсений от него таким чудным способом избавиться хочет, да и сейчас всю комиссию подговорил его взять. Весь мозг через член высосал, одного раза хватило. От этой мысли Антон издает смешок. Да и Арсений заговаривать и убегать умеет, как никто другой. — Попов ничего. Сказал и свалил сразу же, я даже поговорить с ним не успел. Макар присвистывает. — Я думал, вы там сблизились и все такое. Неужели не поздравил даже? Антон хмыкает. — Поздравил и тут же ушел. Понять Арсения становится все сложнее. Антон иногда задается вопросом, зачем тот вообще подпустил его к себе. Возможно, пожалел. Но Арсений тот еще эгоист. Семь пядей во лбу иметь не надо, чтобы понять — он боится почувствовать, и Антон видит, что тот себя сам обманывает. Отталкивает Антона периодически, веря, что все под контролем, но сам же обратно притягивает. Когда целует, Антон чувствует, что не только он проявляет инициативу, у Арсения в глазах иногда такие эмоции плещутся, что Антон захлебнуться боится. Отворачивается в надежде отдышаться, вопросов не задает. Если скажет, то Арсений снова между ними проведет линию. Да и ситуации с Аленой Витальевной он до сих пор не понял. Спрашивать стремно, все-таки она тоже преподаватель и с Арсением близка, но ревность периодически гложет, если Антон видит у Арсения телефон в руке. — Интересный он, конечно. Макар больше вопросов не задает. Ему Арсений не сильно нравится. Макар сам открытый, как книга. Что говорит, то и подразумевает, да и Антон такой же, поэтому столько лет и дружат. Арсения ему понять сложно, тут нужно между строк читать и все надвое делить, и если Антона на такое как магнитом тянет, то Макару сразу скучно становится от головоломок. Антон приходит в общежитие под вечер, нарезав несколько кругов по всей Москве и выпив три стакана дешевого кофе, от которого мандраж внутри только усиливается. Новый город неприветливыми стенами и окнами-глазами смотрит на него со всех сторон, и он впитывает этот взгляд, пытается привыкнуть и перестроиться. Паша и Оксана сидят в их комнате, положив ноутбук на кровать между собой и скорее переписываясь с кем-то в телефонах, чем смотря кино. Как только Антон заходит, Паша сразу же откладывает телефон, все свое внимание обращая на него. — Гулял? Антон кивает. Руки чешутся как хочется курить. Он вытаскивает из куртки пустую пачку сигарет. Паша, прочитав его мысли, предлагает: — Пошли за сигаретами? Тут рядом магазин есть. — Ты же не куришь. — Сейчас хочу. Тяжелый день. По нему видно, что нервничает. Антон списывает все на адреналин пережитого дня. Он сам не сильно волновался, а тут у людей судьба решалась, от решения комиссии зависели все мечты и планы. Антону даже кажется, что Паша несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же передумывает, и он не спрашивает. Захочет — сам скажет. Сигарета немного успокаивает и отвлекает. Они остаются покурить перед входом в общежитие, на часах уже около полуночи, и таких ночных курильщиков тут еще несколько человек. Антона забавляет, как они, артисты Большого, которым в принципе легкие дымить нельзя, иначе как дыхалки хватит партнерш поднимать к потолку театра, стоят в тапочках и домашней одежде, накинув сверху куртки, у порога повидавшего виды здания. Антон, если бы и не знал, кто здесь живет, все равно бы подумал, что они — люди искусства. У всех острые скулы, изящные кисти рук, сильные икроножные, торчащие из домашних шорт. Он с интересом их разглядывает — сам-то не особо вписывается — пока не замечает взгляд Паши, направленный на него. — А? Ты что-то сказал? — спрашивает Антон, решив, что пропустил что-то. Паша качает головой, стряхивая пепел, а в глазах мелькает такая усталость, что Антону некомфортно становится. Она напоминает ему взгляд Арсения, которым он на тренировках иногда награждает его. Паше такое несвойственно. Он свои слабости не демонстрирует и никогда не расслабляется, но, видимо, сегодняшний день тяжело дался. — Сбылась мечта? — улыбается Антон. Он знает, как Паша этого хотел. Но тот только пожимает плечами. — Типа того. — А что такой кислый? — Да знаешь, странное чувство, — Паша затягивается, задумчиво смотря на грязные окна общежития, которые мыли в лучшем случае лет тридцать назад. — Вроде мечта исполнилась, а внутри пустота. — Эмоциональное выгорание? — предполагает Антон. Паша качает головой. — Не, не думаю. Просто не хватает чего-то. — Любви? — шутит Антон. Паша дергается странно, но тут же растягивает губы в неискренней улыбке. — Может быть, — говорит он. — Так в чем проблема тебе ее получить? — Антон правда искренне не понимает. Паша может хоть девчонке из их Академии написать — та купит первый же билет и примчится в его объятия. Он до сих пор под впечатлением от этих гор валентинок. — По крайней мере, один человек в радиусе километра готов и в избу горящую ради тебя войти, и коня остановить, и все по списку. У Паши на лице написано, что слова Антона в нем что-то задевают. Он сначала так открыто и искренне смотрит на него, будто Антон только что гениальную вещь сказал, но эмоция тут же сменяется недоверием. Антон поясняет: — Ну, Оксана. Она таким коршуном на тебя смотрит. Маленькая, но мне иногда кажется, что в любой момент в тебя готова вцепиться и убежать. — Оксана? — Паша морщится. — У нее характер той еще сучки. Говорит, а мыслями не здесь. — А у тебя не сучки? — смеется Антон. — Рассказывай мне тут. Ты ей конкуренцию достойную составишь. — Поэтому вместе нам быть и нельзя. И нравится мне не она. Антон на секунду подвисает, переваривая сказанное. Порядок слов удивляет. — А тебе кто-то нравится? Первый раз слышу. — А мы разве такое обсуждаем? Антон в растерянности пожимает плечами. Он себя не первый раз ловит на мысли, что иногда они говорят как будто обо всем и ни о чем одновременно. Они обсуждают фильмы, любимую музыку, книги. Паша дает почитать стихи, над которыми сидел полночи, в мессенджере пишет. Все в традициях лучших друзей. Но Антон чувствует — он что-то иногда не договаривает. Ему самому приходится скрывать свой один большой секрет, рассказать не решается, он в Паше не сомневается — тот толерантный вроде, но вот в плане профессии опасения есть. Скажет ему Антон — а ты знаешь, я тут немного с нашим преподом сблизился. «Сблизился», слово-то какое! Но Антон искренне не знает, как эти отношения назвать. Паша может подумать, что он занял чье-то место из Академии только из-за симпатии Арсения. Он не так давно его таланты в балете под вопрос ставил неоднократно, возможно, и сейчас недоумевает, чем Антон покорил комиссию и сцену. — Можем обсудить, если хочешь, — Антон стряхивает пепел на асфальт, оглядываясь по сторонам. Полуночники наконец-то ушли с единственной лавочки. Антон направляется к ней. Еще холодный весенний воздух кусает уши и першит в горле. Паша садится рядом, закидывая ногу на ногу. — Только если за ответную информацию. — Ты думаешь, мне кто-то нравится? Паша начинает улыбаться, так по-лисьи, что у Антона на секунду мелькает мысль — он знает. Он от нее отмахивается сразу же. Откуда? Арсений скрытный, как шпион. Ни одной улики не оставит, да и Антону не позволит. — Не, не думаю, — отвечает Паша. — Тебе никто не нравится. Ты по уши влюблен. Антон чувствует, как щеки и кончики ушей начинают гореть. Он бросает окурок в стоящую рядом урну и тянется за новой сигаретой. По уши. Как точно и как болезненно. Он хочет позвонить Арсению, забил его телефон в записную книжку в начале поездки, хочет спросить: «А что дальше?», но ответ услышать боится. — Молчишь, — продолжает Паша. — В шпионы тебя не возьмут. С каждой минутой в окнах общежития гаснет свет. Появляется ощущение, что свидетелей их разговора тоже меньше. Язык чешется сказать обо всем Паше, потому что молчать так долго уже невыносимо, но это не только его секрет. Антон цепляется за эту мысль руками и ногами. — Не возьмут, — отвечает. — В Большой взяли. Зачем кому-то в шпионах артист балета? — И то верно. Паша, конечно же, замечает, как он соскакивает с темы. Закусывает губу и откидывается на лавку, закинув ногу на ногу. — Зачем кому-то вообще артисты балета? — Она тоже танцует? — предполагает Антон, поворачиваясь к нему всем корпусом. Неужели здесь встретил, в Москве? — Типа того, — отвечает Паша, краем глаза за ним наблюдая. У Антона на лице написана полная озадаченность. Слышно, как вращаются шестеренки в мозгу, перебирает всех вероятных кандидатов. — Хотя это сложно назвать танцем. — Она из группы Алены Витальевны что ли? — он правда не понимает. Может, Ляйсан? Антон знает, что Паша с ней одной-единственной всегда общался на равных, потому что она никогда на шею ему не вешалась. Она в дифирамбах не рассыпалась, была своя в доску, но в то же время обладала только особой свойственной ей независимостью, которой и цепляла. Антон озвучивает предположение, но Паша качает отрицательно головой, смотря на него с таким искренним весельем в глазах. — Ляся чудесная, но нет. И танцует она прекрасно. — Умеешь озадачить, — Антон улыбается в ответ, свободной от сигареты рукой поправляя отросшую челку на бок. — Я не старался еще даже. — Боюсь представить тебя во всей мощи. Паша неожиданно весь подбирается. Садится ровно, ладонями разглаживая смявшиеся штаны. Складки убирает и словно для себя что-то решает. Антон с интересом смотрит на него, совершенно не понимая, что происходит. — Ну что ж, смотри и не бойся. Антон не успевает понять, как это происходит. Паша подается вперед, тонкими длинными пальцами обхватывая за подбородок и разворачивая к себе. Антон не успевает вздохнуть. Теплые губы с привкусом табака неожиданно настойчиво касаются его собственных. Антон так опешивает, даже не отстраняется, закрывает глаза, а Паша понимает это как знак. Перемещает теплую ладонь на лицо, подается ближе, кончиком носа упираясь сильнее в щеку. Он целует не как Арсений. Тот заполняет вокруг все пространство, хоть и ниже на полголовы. Обволакивает с ног до макушки запахом одеколона, в руках всегда стискивает тисками, и Антона всегда от этого ведет. Паша нежен, он как будто кончиком ботинка касается льда, проверяя на прочность. Антон отталкивает Пашу. Смотрит на него непонимающе, потому что что это вообще такое. У Паши в глазах — тоска впадает во влюбленность. Он смотрит, будто только что дорвавшийся в пустыне до воды странник. — Паша? Антон не знает, что сказать. Да тут и не скажешь. — Ту красную открытку я подкинул, — выпаливает тот. Тычет пальцами, которыми только что обхватывал щеку Антона, в направлении кармана. — Сигарету дашь? Антон кивает, протягивая пачку. — Держи. Паша затягивается. Задирает голову, рассматривая фиолетовое от выхлопных газов небо. — Блять, — говорит он. — Пиздец. Антон не знает, что сказать. Он как друг хочет поддержать. Если бы Паша поцеловал кого-то другого, сказал бы — да ты не парься, оттает. Но он не оттает. Он так по уши в Арсении, что тут никакая служба спасения из болота не вытащит. — Прости, — говорит он. Паша кивает в ответ, поджимает губы. — С ним состязаться — сомнительное предприятие. Он не поясняет, про кого говорит. Но Антон понимает — тот знает. Расспрашивать откуда не хочется, как и смотреть на Пашу. Ему кажется, что он в чем-то провинился. Оттолкнул. Антон возвращается в комнату, дав Паше время. Оксана уже ушла, оставив разряженный ноутбук на кровати. Антон ставит его на тумбочку, раздевается и ложится под одеяло, отвернувшись к стене. Сжимает в руке телефон, на экране которого висит контакт Арсения. Руки чешутся как хочется позвонить, но Антон выгоняет эту мысль из головы и закрывает глаза. Мысль, что Паша к нему испытывает чувства, не вылезает из головы ни на следующий день, ни через день. Антон по нему скучает как по другу, но после поцелуя между ними как будто вырастают прозрачные стены. Паша сквозь них на него пытливо смотрит, выискивает в лице что-то, а Антон как трус последний пытается спрятаться. Они пытаются общаться, все-таки одну комнату делят, но выходит не особо. Самое ужасное, что Антон понимает, как больно делает Паше. Он не уверен в глубине его чувств, но мысленно проводит параллель с Арсением. Если бы тот сказал, что влюблен в другого… Антону даже думать об этом тяжело. Арсений молчит о своих чувствах, но так жить в разы легче, чем когда говорят «прости, дружок, но мое сердечко занято уже». Поэтому, когда Паша на следующий день собирает чемодан и говорит, что уедет в Питер собирать вещи, Антон выдыхает. Его барахло родители, после долгих поздравлений в трубку, обещают перевезти сами. Антон через камеру видит, как у мамы в глазах стоят слезы счастья, и внутри начинает все свербеть от напряжения. Ее мечта исполняется. Она в нем всегда видела артиста балета, вот, дождалась. В трубку твердит: — Горжусь! У Антона сердце только сжимается, когда он слышит ее просевший от счастья голос. Ее мечта сейчас в его жизнь никак не вписывается. Он в трубку кивает, растягивает губы в улыбке. — Спасибо, мам. Она уже планирует, где квартиру снимать, потому что на зарплату артиста потянут, думает, когда они с отчимом приехать смогут, да и Вику надо взять, а то он сестру уже сто лет не видел. Та где-то в бумажках офиса погрязла. У нее с танцами не сложилось сразу, она в первую же секунду поняла, что не ее, разревелась на всю студию и ногу мамы не хотела отпускать, как только поняла, что ее там бросают на целый день. Антон как стойкий оловянный солдатик рот держал на замке, не хотел расстраивать. И посмотрите, где он сейчас? — А Арсений Сергеевич что? — спрашивает мама. — Как оценил выступление? Арсений Сергеевич с ним еще ничего не обсуждал. Антон наутро обнаружил от него сообщение, что в Питер уехал на два дня. Он даже не знает, какое чувство в нем разливается сильнее — злость, что вот так просто свалил, не предупредив нормально, ничего не сказав, или же грусть. — Да он ничего, поздравил нас. — Хорошо, что он был твоим преподавателем, — продолжает мама. — Молодой, но видно, что живет балетом, и о вас, оболтусах, думает. Хочет на большую сцену выдвинуть. Такой преподаватель и должен быть.

***

Антон смотрит на отправленное в строке сообщений «Ок». Даже точку в конце поставил, хотя обычно знаками препинания не раскидывается. Сообщение было прочитано через секунду. Значит, сидел, ждал. Мысль греет только секунду. Два дня Антон проводит как в тумане, особо ни с кем не познакомившись в общаге. Остается следующим после показа вечером у каких-то чуваков в комнате, пьет с ними пиво, но имен так и не запоминает. Арсений хоть и говорит, что уехал в Питер, но это совсем не значит, что вернется в Москву к нему. Сообщение «Спускайся вниз» будит его в час ночи. Антон, еле разлепив глаза, смотрит на экран мобильника несколько минут, прежде чем до него доходит, кто написал. Он тут же вскакивает с кровати, снимает со спинки стула мятые джинсы и такую же потертую толстовку. Кольца оставляет на тумбочке, решив, что не хочет на них время тратить. Набрасывает на плечи куртку, на ноги натягивает кеды. Охранники на КПП безразлично на него смотрят, утыкаясь в телефоны. Антон выходит из металлических дверей, ища взглядом. Искать приходится недолго — красные яркие джинсы при свете уличного фонаря как маяк привлекают к себе внимание. У Антона под ребрами все зудит, когда он его видит. Арсений стоит боком, разглядывая грязные стены общежития. На вид ему лет двадцать пять, максимум, если не меньше, волосы аккуратно уложены на бок, черная куртка оттеняет иссиня-черные волосы. Он смотрит с таким восхищением на общежитие, словно Эйфелеву башню рассматривает. За эти несколько секунд Антон успевает рассыпаться на части и собрать себя заново. — Привет. Голос после сна у него как наждачная бумага. Арсений смотрит на него с этим же выражением лица, уголки губ приподнимаются. Антон в аду, он просто в аду, и готов пройти все его круги, лишь бы в этом моменте остаться навсегда. — Привет, будущий солист Большого. Антон на это качает головой. — Ты поздно. Они стоят на расстоянии полуметра, но Антон чувствует, как Арсений снова начинает заполнять все пространство собой. Он не чувствует морозного ночного воздуха. Есть вот только один человек перед глазами, а все остальное меркнет за ненадобностью. — Извини, приехал сразу же, как смог. В Академии завал, не вы же одни выпускаетесь, просили вернуться, быть членом экзаменационной комиссии. Смотреть там не на что, правда. — А здесь есть на что? — перебивает Антон. Арсений кивает. — Есть. И добавляет: — Нам нужно поговорить. Арсений предлагает поехать к нему. Он остановился у друга, который, как удачно, улетел отдыхать, еще и ключи от машины оставил. К тому же, в это время уже закрыты все кафе, а в общежитие его не пропустят так поздно. Спорить с охраной бесполезно, несмотря на то, что Арсений преподаватель. В машине они не разговаривают. Антон пытается сосредоточиться на музыке, тихо играющей из магнитолы, но не особо в этом преуспевает. Арсений до раздражения кажется спокойным. В нем совсем нет того злого преподавателя, от которого в ужасе ноги подкашивались. Он периодически тихо напевает слова песен, кивает в такт головой, мягко поворачивая руль. Из дырок на красных джинсах торчат острые коленки, рука Антона дергается в направлении, так хочется коснуться, но он себя останавливает. Ехать оказывается совсем недалеко. Москва ночью пустая и такая одинокая. Арсений пропускает его вперед, закрывая входную дверь, и включает свет. В прихожей стоит его небольшой чемодан, явно неразобранный, а оставленный в квартире сразу же по приезде. Квартира небольшая, но уютная. — Здесь мой друг-фотограф живет, — говорит Арсений, замечая, как Антон рассматривает камеры, расставленные за стеклом в шкафу. — Снимал наши выступления, когда я здесь жил. В квартире фотографа совершенно нет фотографий, на род деятельности указывает только коллекция профессионального оборудования — в гостиной Антон почти спотыкается о коробку с непроявленной пленкой и чуть рукой не роняет подпирающий стену штатив. Арсений на это только закатывает глаза. — Удивительно, что на сцене ты хорошо держишься. «Хорошо держишься». О да, хочется ему ответить, ему кажется, что Арсений в его взгляде это читает, но решает тему не продолжать. — Чаю? — Да, не откажусь. Сна ни в одном глазу с самой встречи. Арсений включает чайник и роется в ящике, вытаскивая пакет зеленого. Волосы на макушке торчат в разные стороны. Антон подходит к нему со спины, утыкаясь в них носом, оборачивает руки вокруг талии и вдыхает. Он чувствует, как Арсений весь замирает, но потом сразу же расслабляется. Подается назад, укладывая голову на плечо, и накрывает руки своими. Все сразу же встает на свои места. И если до этого Антону казалось, что город давит на него со всех сторон, пытаясь вытолкнуть как пробку из бутылки своим одиночеством, то держа в руках Арсения, становится невероятно спокойно. Антон ведет носом по теплому виску. В Арсении невозможно не раствориться, не потеряться. Он пропащая душа, уже не спасти. — Поговорим? — Арсений сжимает его руки поверх, оборачивается, пытливо заглядывая в глаза. Он снова забыл свою строгую версию в Питере, а может, специально оставил. Антон подается вперед и затягивает его в поцелуй. В голове снова шумит. У Арсения губы сухие, горячие. Прожигают в Антоне, прижимаясь все сильнее. Его горячая рука ложится на щеку, требовательно притягивая ближе, не давая отстраниться ни на сантиметр, он тоже так этого ждал. Антон позорно стонет в поцелуй, не в силах сдержаться. Слишком много чувств, слишком. Антон отстраняется, делая вдох. Запускает руку в мягкие волосы на затылке. Арсений стоит перед ним, напоминая ожившую скульптуру — щеки едва подернуты румянцем, глаза блестят. Он был настоящим, не тем, что видели его окружающие, и Антону до боли хотелось узнать его ближе. Разложить на атомы и каждый изучить. Ресницы роняют густые тени на скулы, и Антон губами прослеживает их набросок. Касается родинки на левой щеке, мажет по ней языком, дорвавшись. Сердце сумасшедше несется, спотыкается. Антон цепляется за его футболку, сжимает ее, запускает руки под нее, идя по подтянутому прессу. Арсений как пластилин на солнце — горячий, плавится в его руках. Чайник кипит на фоне, и на него внимание обращать совсем не хочется. Антон целует за ухом, притягивает еще ближе. Растворился в нем, если бы мог. — Хочу тебя, — шепчет Антон. — Арс, блять. Он сам от себя этого не ожидает. Видимо, так изголодался, что перестал контролировать свой мозг совершенно. Если бы он встретил версию себя года так полтора назад, то явно не поверил всем этим бредням. Тогда поговорить с Арсением не на повышенных тонах казалось космическим успехом. — Антон. Арсений тоже тяжело дышит, но Антон чувствует, что тот себя контролирует, помня о разговоре. Сжимает рукой его локоть. Требовательно. Отрезвляет. Сердце глухими ударами тормозит, застыв в горле. Он не ждет от этого разговора ничего хорошего. Фраза «нам надо поговорить» априори не подразумевает благих вестей. Но Антон понимает, что выслушать придется, с Арсения станется за дверь выставить. Чаинки в чашке кружатся в хороводе, явно вдохновившись Вивальди. Арсений садится напротив, складывая руки под подбородком, и прожигает в нем новую дыру. Та, что в сердце, посоревнуется с Марианской впадиной. — Тебе двадцать три, — начинает он, но Антон тут же перебивает. — Почти двадцать четыре. — Пара недель ни при чем. Тебе двадцать три, и твое место здесь, — Антон открывает рот, потому что он совершенно не прав, и не знает, что у него в голове, но Арсений смотрит так, что перебивать желание пропадает. — Я не хочу тебе указывать на то, что ты молод, Антон, но так оно и есть. Ты молод и не замечаешь очевидных вещей. Тебе надо сосредоточиться на себе. Подумать своей головой, пожить одному. Ты же балет танцуешь, потому что мать в детстве заставила? Не смотри на меня так, я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. — Арсений качает головой, замечая реакцию Антона. — Да, она угадала, что это твое, у тебя правда талант, но, Антон, сейчас самое время, пока ты один в городе, один сам с собой, расставить приоритеты. У тебя в голове должен быть только один человек. Эгоист без розовых очков. Поэтому ты останешься здесь, а я насовсем вернусь в Питер. Антон сжимает руки под столом. Арсений снова запускает эти качели, только вот Антон чувствует, что сегодня они сделают «солнышко». — Ты меня бросаешь? — Смотри, из всего, что я сказал, ты услышал только это. Ты меня автоматически вписываешь в свою жизнь. Планы строишь так, чтобы мне было удобно, а думать должен о себе. Это твое главное задание сейчас. — То есть ты, блять, приперся ночью, чтобы мне это сказать? — Антон неверяще откидывается на спинку стула. — Я подозревал, что ты скотина, но не настолько. А я влюбленный идиот. — Идиот, и я хочу тебе помочь, — его голос снова становится тем, сухим, строгим. Арсений пытается нацепить на себя маску, но Антон видит, как она идет по швам, только они встречаются взглядами. В груди ноет, будто скальпелем ведут. — И себе я хочу помочь. Антон этого не ожидает. Он вскакивает с места, зажимает пальцами переносицу, облокачиваясь на кухонную тумбу. — О чем ты говоришь вообще? — Нельзя строить жизнь вокруг одного человека. Это так не работает, и ты многое упускаешь. А потом поймешь, что я тебе не нужен, а мне что прикажешь делать? Я себя как-то по частям уже собирал. Не уверен, что после тебя смогу. Точно не смогу. — Антону кажется, что Арсений несет полный бред, но у того словно прорывает плотину, которую он возводил многие годы. — Потому что разбитые мечты — это полный пиздец, Антон. А у тебя впереди светлое будущее, ты к нему проделал огромный путь. Заслужил, как никто другой, и просрать его я тебе не позволю. Моя травма мне перечеркнула все. Ты посмотри на меня. А все из-за чувств, которые улетучиться могут в одно мгновение. Антон смотрит. Жадно. У Арсения глаза горят, щеки покраснели еще больше. Он весь разгоряченный, взвинченный. Руки в стороны развел. Такой искренне верящий в свою правоту. Глупец. Делает больно, не понимая, что это одно огромное чувство, которое в сердце настаивалось годами. Чтобы выковырять его, потребуется не один год. Арсений продолжает: — Я преподаватель, и это мой максимум. А все потому, что влюбился по уши, а он хотел мое место занять, во время поддержки толкнул. Я думал только о том, лишь бы не уронить партнершу. Не уронил, но травма все дороги закрыла. Тебе эти чувства ни к чему сейчас вообще. — С чего ты взял, что я думаю только о тебе? — спрашивает Антон. Про любовь Арсения он подумает позже. — У тебя на лице написано. Тут слова не нужны. — А у тебя что тогда написано? — Антону больно, но злость сейчас сильнее. От нее руки чешутся. Он бы Арсения ударил. Приложил бы хорошенько кулак об его идеальную щеку, да жалко. — Что я хочу для тебя только самого лучшего. — И что ты сделаешь? Уедешь? Бросишь меня здесь одного? Это, по-твоему, лучше? Ты поступаешь как самый настоящий эгоист. Я не знаю, что у тебя там за любовь такая была, но я не ты. Арсений кивает. — Не я, поэтому на эти грабли не наступишь. — Ты ко мне ничего не чувствуешь? Антон не готов услышать ответ на этот вопрос, но все равно спрашивает. Может, Арсений актер великолепный, и те чувства, что Антон видел за синей радужкой глаз, на самом деле была лишь умелая фальшь. Нет, они всегда казались такими настоящими, такими осязаемыми. Руки протяни, и коснешься их. — Я чувствую так много, что это надо заканчивать, — говорит Арсений так, словно пытается самому себе это доказать. Неубедительно. — Я люблю тебя, — говорит Антон в ответ. — Так долго и так сильно, что это не пройдет за один день, месяц, год. Люблю, когда ты кричишь на меня в студии. Бешусь, но люблю. Люблю твои пары, где ты увлеченно говоришь про балет. Люблю как ты танцуешь, улыбаешься, переживаешь. Люблю, что ты в меня веришь. Просто один лишь факт твоего существования вносит в мою жизнь смысл. — Антон садится перед ним на корточки, длинными пальцами обхватывает руки Арсения. — Если тебе нужно время, пожалуйста. Оно твое. Но не отталкивай. Я, может быть, и молод, но в своих чувствах уверен, могу на крови поклясться. Хочешь? Чтобы ты поверил. — Арсений сжимает его пальцы, но Антон не дает слова вставить. — Ты во мне видишь своего студента? Так я уже не твой ученик, если ты по этому поводу переживаешь. Я не смогу здесь без тебя, Арс. — В этом и проблема, — Арсений отталкивает. Запускает пятерню в волосы, оттягивая пряди. — Ты должен понять, как это. Без меня. — Я никого больше не полюблю, — шепчет Антон. В груди затягивается тугая спираль. Он смотрит на него и понимает, что Арсений все уже решил. Сам себя не слыша, повторяет: — Я клянусь тебе. — Ты не можешь быть в этом уверен. — Но ты и себе делаешь больно. Сам же сказал, что чувствуешь ко мне… — Не думай обо мне, Антон. Я боюсь, что если сделаю шаг, то упаду в тебя с головой навсегда. А я не хочу. Ему так больно, что дышать трудно. Он делает глоток горького чая, но тот выплескивается из своих берегов на стол. Руки ходят ходуном. Безнадежность обнимает его со спины, удобно укладывает свой подбородок на плечо, обхватывает, не давая пошевелиться. Синий цвет в глазах Арсения отливает голубым, будто вся грусть мирового океана стеклась в хрусталик. У Антона за глазами дамбы горя вот-вот прорвутся. Он просит отвезти его обратно. Арсений не говорит ни слова. В детстве бабушка ему всегда говорила: «Антон, носи в кармане веточку мяты — приноси сам себе удачу. Собирай гербарий и пей чай. Носи в кармане четырехлистный клевер — приноси удачу другим. Говори, что ты рад встрече. Пей кофе с кем-нибудь, цитируй Маяковского и не забывай улыбаться». У Антона в кармане сигарет даже нет, в голове оглушающая пустота. А в груди разбитое сердце.