Дожить до термидора

Она тут же открыла их, потому что кто-то настойчиво и довольно сильно подталкивал ее голову. Вокруг было светло, солнце стояло высоко, а прямо над Миркиным лицом нависала козья морда. Животное таращило на нее свои глаза с узкими зрачками и потряхивало головой. — Приснится же такое, — пробормотала Мира, отмахиваясь от видения. Коза дернулась и наступила копытом Мирке на руку. Боль была самая что ни на есть настоящая, так что она зашипела, а коза в ответ испуганно замекала. — Фанни, - позвал животное чей-то скрипучий голос, — ты что там забыла? А ну иди сюда, негодная! Мира оглянулась и тут только сообразила, что лежит она прямо на земле в каких-то лопухах. Животное и не подумало отозваться на голос хозяйки и принялось деловито жевать штанину пижамы. — Эй! — прикрикнула на козу Мирка, — А ну пусти! — Фанни, детка, где же ты? — снова донесся старческий голос... Минутку, это на каком же языке? Из всего, известного Мире, больше всего походило на французский. Она осторожно отодвинула лопухи, выглядывая владелицу нахальной козы. Старуха хозяйка оказалась в паре шагов от них, но и с такого расстояния не видела белый зад козы, торчавший из зеленых зарослей. Мира толкнула козу, на шее у той задребезжал колокольчик. Старуха, услышав звук, подалась в его направлении и схватила животное за рог. — Вот ты где, безобразница! — проскрипела она. — А ну домой! Надо высушить мяту, которую я нарвала, и заготовить из нее чай. Женщина, шаркая ногами, зашагала по дороге, ведя за собой скотину. Мира, которую разбирало любопытство, куда же она попала и кто эта старая женщина, вылезла из лопухов, стараясь производить как можно меньше шума, и пошла следом. Страшно не было, наоборот — было увлекательно! Такого живого и яркого сна ей отродясь не снилось! Дорога оказалась каменистой. Мира, переступая босыми ногами по щебню, передвигалась медленно, и старуха успела уйти довольно далеко. Коза время от времени любопытно вертела головой, словно проверяя, идет ли за ними то шипящее полосатое бревно. Женщина подошла к покосившейся лачуге, окруженной щербатым забором, зашла во двор, отпустила животное в огороженную часть и села на лавке у стены, поставив корзинку с мятой на полусгнивший столик. Мира глядела на нее во все глаза. Старуха была одета бедно. Сказать по правде, одежда ее превратилась в совершенные лохмотья, трудно было понять, какого она была цвета, до того платье было засалено. Седые волосы женщины, давно не видевшие мыла и гребешка, выбивались из-под серого чепца. То, что еще сохранило форму, наводило на мысли об одежде, которую носили в восемнадцатом веке до революции. Что же это получается? Она очутилась во Франции, на дворе восемнадцатый век и страной правит Людовик XVII? А в какой же части Франции? Местность вокруг не давала возможности рекогносцировки, но, судя по обилию зелени, можно было предположить, что находится она скорее в северной части страны. Хотя какая разница? Главное — не проснуться на самом интересном месте. Старуха принялась обрывать листки мяты и складывать их в передник на коленях. Мирка заметила, что вместе с мятой в корзине лежали стебли лебеды, мокрицы и разных других трав. Женщина невозмутимо обрывала листочки со всего, что попадалось ей под руку. Вместе с ароматными мятными листьями в передник летели горькие обрывки сорняков. Старуха очевидно плохо видела. Невкусный у нее получится чай! Мира даже не успела толком сообразить, что делать дальше. Она не знала, как обратиться к женщине и уж тем более не могла предвидеть, как та отреагирует на появление незнакомки. Слова сорвались с ее губ против ее воли, словно кто-то ею управлял, как кукловод управляет марионеткой. — Матушка, давайте я помогу вам! Старуха вздрогнула и уставилась в том направлении, откуда послышался голос. — Кто это тут? — спросила она. Мирка, толкнув калитку, вошла во двор. Миновав кривые грядки с неровно посаженными капустой и луком, она подошла ближе к старухе и тут только взгляд ее оживился и принял осмысленное выражение. Скорее всего, она еще была способна различить крупные предметы. — Ты откуда тут взялась? — поинтересовалась старуха. — Сюда без дела и не забредает никто. — Не бойтесь меня, — поспешила успокоить ее Мира, — я тут случайно. Заблудилась! — Чего мне бояться? — проскрипела старуха. — Что было потерять, я уже давно потеряла. Да и что худого сделает такая пигалица как ты? — У вас в мяте полно лебеды, — Мира ткнула пальцем в корзинку. — Давайте помогу разобрать. Она и сама не ожидала от себя такой прыти. Нет, она знала язык. Учила его в школе. Учила в институте. Полжизни гадала, зачем ей французский? Оказывается, вот зачем! Старуха смотрела на нее полузрячими глазами в упор. — Ну помоги, если не в тягость, — сказала она, подвигая к ней корзину. — А откуда, говоришь, ты тут взялась? На этот вопрос Мира и сама хотела бы знать ответ. Врать она страх как не любила: потом нужно было помнить что врал, кому врал, подробности и обстоятельства. Но другого выхода не было, не рассказывать же, в самом деле, этой старой женщине, что она родилась столетия спустя. Мира только сейчас осознала, что ее одежда неизбежно должна вызывать подозрения – она была в пижаме! Синей, с красно-белыми полосками. Весьма патриотично, но в исподнем. Но даже пижама не напрягала ее так, как то, что она даже примерно не представляла себе, где находится... — Я и сама не знаю, как так вышло, — пробормотала она. Понимаете, у нас на севере вовсе туго стало, а в Провансе родня живёт. Вот отец и решил перебраться к ним. Погрузились мы на телегу и поехали, да видать меня растрясло. Уснула и выпала по дороге. — Что ж вы через Париж взяли? Зряшный крюк. — Хотели посмотреть, может здесь остаться? Только несладко показалось. Старуха дотронулась загрубевшими пальцами до Миркиных волос. — Светленькая, - нагнулась она, чтобы лучше рассмотреть. — В Провансе бы нарасхват была. Из Лилля? — Из Нуайона, — соврала Мира. — Ну а делать что будешь? Своих как догонять собираешься? Не больно тебя хватились, как погляжу. — Думаю, — серьезно ответила Мира, ощипывая стебли мяты. — Наверное надо в Париж вернуться. Пойду в полицейское управление, обскажу все как есть. Работу буду искать. Я грамотная, языкам обучена. — С ума рехнулась? — старуха глядела на нее как на чудо-юдо. — Бродяжка, без документов... Да тебя в том управлении и арестуют. В доброе время там одной девице не дело было появляться, а теперь... Как казнили короля, так все с иностранными шпионами борются. Только скажи слово на чужом языке, сразу задержат, скажут — подосланная. Хорошо, если на гильотину пошлют. А то увидят, молодая, хорошенькая — быстро пристроят, да только так, что рада не станешь. Как ни польстило Мирке замечание насчет молодой и хорошенькой, пришлось признать, что старуха права. В восемнадцатом веке все ее образование никуда не годилось. Она была квалифицированным лингвистом, знала три языка помимо родного, но сейчас могла рассчитывать в лучшем случае на место прачки. Худшую перспективу старуха ей озвучила. Красота женщин революции должна служить борцам за дело революции, поэтому случаи, когда из хорошеньких женщин делали «античных богинь» на потребу общественности были столь же частыми, как и принудительные браки, когда коммуна выдавала замуж девиц, не спрашивая их согласия. Декларация прав человека уравняла права всех людей, технично только забыв добавить, что баба – не человек! — И что же делать? — с притворным огорчением спросила Мира. С притворным — потому что, сказать по-правде, причин для беспокойства она не видела. Стоит ли переживать из-за сна, который скоро кончится? Рано или поздно она проснется в собственной постели и удивится, чего только ни привидится? — В Париже у меня есть двоюродная племянница Симона. Сегодня оставайся у меня, а завтра отправимся к ней. Она живет с Маратом, он — друг бедняков и обездоленных. Может, он что-нибудь придумает. Упоминание имени Марата заставило Мирку задуматься, какое же нынче число или хотя бы месяц. Если король обезглавлен, а Марат еще жив, значит, сейчас 1793 год. Учитывая, что солнце припекало вовсю, уже наступило лето, в крайнем случае, конец мая, но скорее июнь и уж точно не позднее 13 июля, разве что новости до старухи доходили с опозданием. Потому, что Марат был убит Шарлоттой Корде 13 июля 1793 года! Это Мира помнила хорошо. В истории революции смерть Друга Народа была важной вехой, вошедшей в хрестоматийный набор знаний любого школьника. Впрочем, этим ее познания в области Французской революции не исчерпывались. Можно сказать, что это, напротив, был лишь исток всего, что она когда-либо прочитала на эту тему. Мира хорошо помнила впечатление, которое на нее произвела репродукция картины Давида в учебнике по истории. Строгий, даже суровый героизм, аскетизм и мужество во всем облике Марата настолько поразили воображение тогда еще пятнадцатилетней Мирки, что она стала читать все, что хоть намеком касалось эпохи первой революции во Франции. Читала запоем, просиживала дни в библиотеке, выискивая нужные сведения. Ее сверстники гуляли по вечерам, целовались на лестничных площадках и проживали радости первой любви. Мира ничего этого не знала! Ее страстью стала идея свободы, равенства и братства. Страстью пламенной и неугасимой! С рвением инквизитора составляла юная Мира карту событий, характеристики личностей, двигавших историю того времени. Она стала замкнутой, даже в самую лютую жару одевалась в черное с головы до пят, стараясь отгородиться от окружающего мира, который своими вибрациями нарушал ее связь с тем ушедшим, которое только и занимало ее. Мать Мирки замечала перемены в поведении дочери, но не могла и предположить, что виной всему было такое благое занятие, как чтение. Ей казалось, что все дело в эмоциях, которые обычно переживают молодые люди в этом возрасте. Она полагала, что Мирка безответно влюбилась. Собственно, мать была права! Появление Героя было неизбежно. Перелопатив сотни страниц, посвященных персонажам революции, Мира наконец наткнулась на имя, которое заинтриговало ее полярностью отзывов и образов. Его звали Луи-Леон-Антуан-Флорель Сен-Жюст. Его карьера на поприще революции была настолько же головокружительна, насколько и коротка. Ему не было и двадцати пяти лет, когда в награду за рвение, проявленное в деле служения отечеству, его отправили в Париж в качестве представителя региона. А в двадцать семь он, достигнув максимальной возможной власти, добровольно положил голову на гильотину во имя дела, ради которого жил. Пламенный революционер, одаренный оратор, блестящий тактик, решительный, отважный и несгибаемо твердый в убеждениях, он был также верным другом и бескорыстным человеком. Так отзывались о нем те, кто признавал его заслуги. Жестокий и бездушный архангел смерти, жаждущее власти и крови чудовище с ледяными глазами и непомерным самомнением – вот что говорили о нем ненавидевшие и боявшиеся. Правда просто обязана была быть где-то посередине. Описание внешности Сен-Жюста также озадачивало. Кто-то свидетельствовал об его античной красоте, другие — о весьма заурядном облике, который вдобавок портило выражение надменности, не сходившее с лица молодого человека. Впрочем, тогда внешний облик не интересовал Миру и рассматривать портреты Сен-Жюста она принялась гораздо позже. Они тоже не внесли ясности в общую картину — официальные портреты изображали людей настолько непохожих, что невольно вспоминался анекдот про чукчу, который обнаружил, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс – не муж и жена, а четыре совершенно разных человека. Но все это случилось позже, когда сердце Миры было уже безнадежно потеряно. Образ Сен-Жюста соткался из его действий и речей, и будь он физически похож хоть на Квазимодо, он и так не потерял бы своих позиций в глазах романтичной мечтательницы. Своими мечтами Мира, конечно, не могла поделиться ни с кем. Лишь близкой подруге она доверила свою тайну. Подруга стояла ногами на грешной земле гораздо крепче и, выслушав откровения, ответила, что платоническая страсть к две сотни лет как истлевшим костям — это прекрасно и жутко романтично, и, ясное дело, одним земным сексом сыт не будешь, но и, как говорится, булочками не натрахаешься. В данном конкретном случае — книгами и иллюстрациями. Из чего следовало, что не пора ли Мирке бросить страдать ерундой и найти себе живого парня, который вытеснит из ее головы всю эту розовую дурь? Совет казался разумным, и, вздохнув, Мира так и поступила. И частично это сработало — идеализм из ее головы улетучился . Вот только касалось это тех самых живых парней, которые должны были спасти ее из западни ее собственных мыслей. Она вышла замуж, обзавелась детьми, успела даже развестись, а образ Сен-Жюста все так же прочно стоял не пьедестале ее сердца, и ничто не смогло его поколебать. Своим секретом Мира больше ни с кем не делилась – то, что понятно в возрасте пятнадцати лет, выглядит как минимум странно в тридцать пять... — Звать тебя хоть как? Вопрос выдернул Мирку из глубин воспоминаний. — Мириам, — ответила она. Имя было хоть и редким, но вполне терпимым. — А дальше? — не унималась женщина. — Ришбур. Вынырнуть из собственной головы удалось только наполовину. Ришбур была добавочная фамилия Сен-Жюста и сильно отдавала аристократами, но ничего лучше ей в этот момент в голову не пришло. По крайней мере, фамилия звучала по-северному. Старуха удовлетворенно кивнула. — Вот что, Мириам Ришбур, — сказала она, — ноги у тебя молодые, принеси-ка воды. Она растолковала Мирке где набрать воду и принесла ведра. Источник по ее словам был недалеко, но по каменистой дороге. Мирка оглядела свои босые ноги. — На вот, обувай, — старуха скинула свои деревянные сабо. — Ты по всему видать не из крестьянских, босиком далеко не дойдешь. — Спасибо, гражданка,... — Мира замялась, не зная имени гостеприимной хозяйки. — Франсуазой зовут. Франсуаза Мелье. До вечера Мирка успела переделать кучу дел. Наносить воды, привести в порядок небольшой огородик, вымести двор и поставить все, что лежало вопреки предназначению. Франсуаза между тем растопила печь и варила похлебку из того, что нашлось в доме. Нашлась пара луковиц и крохотный кусочек сала. Несколько капустных листов, не доеденных гусеницами, тоже пошли в дело. Когда варево было готово, хозяйка разлила его в миски и накрошила туда черствую, почти засохшую краюшку хлеба. Похлебка на вкус была отвратной, хлеб отдавал плесенью, но это было лучше, чем ничего, и Мира с благодарностью принялась уплетать предложенное угощение. - А почему Вы тут совсем одна, матушка? – спросила она. – Разве у Вас нет семьи? Родных? История Франсуазы Мелье мало чем отличалась от судеб тысяч женщин ее времени. Ее муж, замученный работой на сеньора, скончался от удара. Революция освободила ее семью от ига аристократов, и в благодарность за это ее сын ушел на войну, защищать границы Франции от иностранного вторжения. Надо ли говорить, что домой он не вернулся? Старая Франсуаза осталась одна, общество ей дарила только ее коза. Гражданка Мелье ходила на заработки в предместье Парижа, подряжалась и прачкой, и кухаркой, бралась за любую работу, которую предлагали. До этой зимы ей удавалось свести концы с концами, но потом она слегла от болезни, а когда чудом поправилась, стала терять зрение. Племянница иногда навещала ее, но у той своих забот было хоть отбавляй, так что старая женщина постепенно угасала в одиночестве в своей жалкой лачуге. — Кабы был жив мой Пьер, был бы мне помощник, —всхлипнула старуха. —Бедный мой мальчик, ему и двадцати трёх не исполнилось, когда его убили. Мира попыталась прикинуть возраст Франсуазы. По самым грубым подсчетам получалось не больше пятидесяти. Мирка покосилась на старуху... Потому что Франсуаза была старухой в прямом смысле этого слова. Ее лицо, сожженное загаром, покрывали глубокие морщины. Волосы когда-то были темными, но теперь поседели. Жилистые, мозолистые руки, казалось, принадлежали мужчине. Спина согнулась как у человека, привыкшего к тяжелому труду. А судя по речи, во рту у женщины не доставало зубов. А ведь ей было всего пятьдесят, а то и меньше. Мирка содрогнулась. Она и сама была уже не девочка, но контраст был слишком велик. Мира относилась к тому типу людей, про которых говорят – маленькая собачка до старости щенок. Ни ростом, ни фигурой она не вышла — широкие плечи, плоская грудь, никаких реверансов в сторону талии. Фигура ее была соразмерной, но не женственной. Кроме того она не была любительницей покушать, благодаря чему ей удалось сохранить стройность. Пепельные волосы она стригла коротко, эта мальчишеская стрижка освежала ее лицо, в котором не было ничего выразительного. Как и большинство светловолосых людей, она не могла похвастаться яркими красками. У нее были серые глаза, небольшой ровный нос, довольно широкий рот. С молодости она завела привычку ухаживать за кожей и без кокетства выглядела моложе своих лет. А в сравнении с сидящей напротив Франсуазой и вовсе как девочка. Хотя нет, наверное, все же скорее, как мальчик! — Матушка, — ее осенила идея, — а не осталось ли у Вас сыновней одежды? Девушке в большом городе непросто, а парень подозрений не вызовет. — А ведь правду говоришь, — поразмыслив, сказала Франсуаза. — Только это незаконно. Да и Пьер мой покрупнее был. Велика тебе будет его одежда. И, тем не менее, она встала и поманила Мирку в дом. В темной комнате под пыльным окном стоял сундук. Открыв его, Франсуаза извлекла на свет рубашку, штаны, кушак и длинный кусок материи, который, надо полагать, служил шарфом или галстуком. Покопавшись еще немного, она вытащила также куртку и передала стопку вещей Мире. — Примерь, — сказала она. — А я поищу, может найду где иголку целую. Когда старуха, шаркая подошвами, вышла, Мира скинула пижаму и принялась надевать мужской костюм. Материал был непривычно твердым, эластана в этом веке не знали. Она надела рубаху, штаны, подвязала их кушаком, чтобы не сваливались. Надела куртку голубого цвета, на которой уцелели медные пуговицы, и оглянулась в поисках зеркала. Его нигде не оказалось, поэтому Мирке пришлось рассматривать свое отражение в тусклом оконном стекле. Отражение было на самом деле так себе. Конечно, она не надеялась, что будет выглядеть презентабельно, но результат ее стараний получился скорее комичным. С отражения на нее глядел глазастый плюгавенький паренек, чья кожа еще не знала бритвы, а одежда, очевидно, перешла к нему по наследству от отца или брата – все висело и болталось, а куртка была слишком широка. Нет, революционной Франции было порой не до моды, но надо было все же попробовать ушить. Тем более, что иголка нашлась. И даже ножницы, хоть и были тупыми и резали с трудом. Мира возилась с одеждой, пока не стемнело. Свечей в доме не водилось, поэтому ей пришлось оставить свое занятие. Хозяйка отвела ей место тут же — на лавке, которая оказалась неудобной, какое бы положение Мира ни приняла. Она долго крутилась, пытаясь устроиться , но было еще кое-что, доставлявшее не меньший дискомфорт и мешавшее уснуть. Это была тишина! Мира, как всякий привыкший к цивилизации человек, никогда не отдавала себе отчета в том, сколько звуков производит окружающий мир. Даже если под окном нет дороги движение транспорта слышно вдалеке, жужжание холодильника, потрескивание распределительного щитка, неуловимое ухом, но ощутимое на уровне вибрации гудение электричества — все это составляло фон Миркиного представления о мире. Теперь ничего этого не было. Тишина была просто пронзительной. Время от времени до нее доносился стрекот ночных насекомых, но на этом все. Дальше — молчание, ну просто как у Шекспира. «Интересно, а комары тут есть?» — подумала Мира, зевая. Усталость брала свое. Она натянула куртку на плечи. «И зачем только я ее шила?» — пронеслось в голове. — «Завтра все равно не будет. Я проснусь — и конец приключению. Жаль!»