Дожить до термидора

Разбудило ее шарканье деревянной обуви. Спросонья она даже не сразу поняла, что это за звук и дернулась, поднимаясь. Вокруг царил утренний полумрак, солнце еще не встало и только-только занималась заря, но старой хозяйке дома, очевидно, не спалось, и она принялась громыхать какими-то черепками. Мира села на лавке и поморщилась. Просыпаться во сне ей еще не приходилось, но ломящая во всем теле боль немного омрачила ее радость от мысли, что приключение продолжается. Все конечности у нее затекли, плечи вообще грозились отвалиться и, кроме того, немилосердно урчало в животе. Мира в сотый раз пообещала себе, что впредь будет ужинать как следует. Это надо же, какое реалистичное чувство голода! Ну что ж! Зато она увидит революционный Париж и Марата, а это стоит того, чтобы немножко потерпеть. Мира, кряхтя, сползла с лавки. Франсуаза тем временем закончила греметь и отправилась на двор доить козу. Воспользовавшись тем, что в доме никого нет, Мира шмыгнула в уборную. Это была маленькая комната, скорее даже отгороженный закуток. В углу примостился деревянный ящик с грубой крышкой; понятно для чего он служил. Примерно такой же стоял на даче у родителей Миры во времена ее детства. Возле находилась бадья с водой, на полке рядом лежали ковш, тряпка и гребешок. На полу – таз, изрядно помятый, но еще целый. Пол в уборной подозрительно поскрипывал и проседал. Мира заметила характерный скос - это значило, что вода сливалась прямо через дыру в полу и дерево гнило. Только нечастое использование спасало обитательницу от провала в подпол, где по соображениям Мирки находилась выгребная яма. Набрав в таз воды, Мира наскоро ополоснулась. Вода была холодной, но это было лучше, чем ощущать пот на своей коже. Полотенца, само собой, не оказалось, пришлось вытираться собственной пижамой. Из кармана что-то вывалилось и покатилось по мокрому полу. В потемках Мира не сразу разглядела, что именно; только задержав предмет босой ногой и подняв его с пола, она обнаружила, что это был тот самый кусочек красной яшмы. Просто удивительно, что он выпал только сейчас, а не где-то снаружи, а ведь она целый день бродила по всевозможным кустам. Словно ждал момента, чтобы попасться хозяйке на глаза, ведь Мира собиралась менять одежду. Ну и камешек! Мира положила его на полку, аккуратно свернула мокрую пижаму в узелок. Ее нужно было взять с собой, другой сменки у нее все равно не было. Сложив одежду, она принялась надевать ушитые вещи. Первым делом, взяв лоскут, служивший галстуком, она перетянула грудь, чтобы сделать ее плоской. Надела штаны, рубашку, подвязалась поясом. Одежда хоть и ушитая, все же была ей велика, хотя теперь это не так бросалось в глаза. Куртку Мира решила не надевать – погода обещала быть жаркой. Взяв с полки гребень и выпутав из него комок седых волос, она причесалась. Хотелось бы еще почистить зубы, но было нечем. Мира выплеснула остатки воды на пол, спрятала в карман камень, прихватила узелок с вещами и пошлепала мокрыми ногами на двор, где Франсуаза сооружала завтрак. Завтрак состоял из кружки козьего молока и сухаря, который пришлось в нем размачивать, чтобы можно было откусить. Немного утолив голод, обе поднялись, Франсуаза заперла козу, чтобы та не убежала и прикрыла на щеколду дверь в дом -запирать крепче не было причин. — Идем, - скомандовала она. — До Парижа недалеко, но по холодку нам пойдется лучше. До Парижа оказалось также недалеко, как до Таллина в бородатом анекдоте. Солнце уже успело подняться высоко и грело не на шутку, а они все шли по каменистой дороге и город хоть и показался, но все еще сильно вдалеке. Правда, передвигались они медленно — идти по камням было больно и неудобно и Мирка осторожно выбирала куда ступить. Старуха хоть и была обута, но тоже шла еле-еле, то и дело спотыкаясь. Чтобы занять себя Мира рвала траву со стеблями, а когда в руке образовывался пучок, связывала ее и чистила им зубы словно щеткой. От травы во рту стоял горький привкус и зубы наверняка позеленели. Пришлось просить у запасливой Франсуазы флягу с водой и, прополоскав рот, Мира почувствовала себя почти человеком. Наконец пейзаж сменился и по краям дороги начали возникать дома. Чем гуще разрастались строения, тем сильнее Мира морщила нос — город встречал их резким и назойливым запахом отбросов и нечистот, только усиливавшимся под воздействием разогретого воздуха. Отходы лежали на улицах, мусор, кучами наваленный в углах, источал зловоние и привлекал своим «аппетитным» ароматом крыс. Грызунов Мира не боялась, но все же поежилась при мысли о том, сколько этого добра скрывается в подпольях и дворах, дожидаясь темноты. Народу на улицах становилось все больше. Франсуаза взяла ее за руку. — Держись рядом, дочка, — сказала она. — И следи за названиями улиц. Сначала Мира ответственно читала названия улиц вслух, но вскоре бросила это занятие — многие улицы успели переименовать с тех пор как старуха была в городе в последний раз. Первая Республиканская, Братская, Улица марсельских патриотов — названия ни о чем ей не говорили и старая женщина шла скорее по памяти. Мира глазела по сторонам. Вокруг сновали мастеровые в рабочих куртках, женщины группами возвращались с ночного дежурства перед лавками. Те, кому удалось хоть чем-то разжиться, спешили по домам. Те же, кто возвращался с пустыми руками, громко возмущались. — Два су за фунт черного хлеба! — громко рассуждала тощая черноволосая женщина в серой юбке и таком же чепце. — Да они нас с голоду уморить решили! Мира припоминала, что на втором году революционного календаря цена на хлеб подскочила до пяти су за фунт. Если два су — дорого, то в следующем году будет совсем плохо. — Хоть бы он был, тот хлеб, — пожаловалась ее соседка. — А то если не займешь очередь с полуночи, так к утру сухой краюшки не купишь. С продовольствием действительно было туго. Лавочники ломили цены как им вздумается, невзирая на введенный максимум. Многие лавки были закрыты, некоторые витрины заколочены. Те, что действовали, скорее походили на форпосты, чем на магазины, у каждого входа дежурил дюжий молодец с палкой. Лавочники не от пустой блажи обзаводились охраной. Голодные и озлобленные парижане, подстрекаемые бездельниками из рядов ультралевых, то и дело громили лавки то здесь, то там. Купцы принимали ответные меры — и это еще больще вводило в ярость простой народ и, казалось, из этого порочного круга не выбраться. — Был город, как город, — буркнула Франсуаза. — А теперь бардак какой-то! С ней было трудно не согласиться. Судя по тому, как увеличивалось скопление народа, они продвигались по направлению к центру. Мира вглядывалась в строения вокруг, надеясь разглядеть хоть что-то знакомое. Она ведь бывала в Париже, она помнила каждый камень его мостовых. Но нет! Пару раз ей попадались на глаза светлые здания, но в целом революционный Париж тонул в сером и коричневом цветах. Изредка это однообразие разбавляли синие куртки санкюлотов да фригийские колпаки, женщины порой украшали себя шемизетками цвета экрю и лентами на чепчиках. Прилично одетые люди попадались редко и держались настороженно, опасаясь быть задетыми каким-нибудь праздношатающимся смутьяном. То тут, то там Мира замечала скопления толпы вокруг очередного горлодера в распахнутой рубашке, открывавшей грязную грудь и с дежурным колпаком Свободы на засаленной шевелюре, который, не стесняясь в выражениях, призывал честных граждан грабить награбленное пока еще осталось что. Решительно революционный Париж напоминал скорее Петербург начала 20-го века, а вовсе не тот Париж, который когда-то увидела Мира. Да, она была в Париже! Она не видела ни Лувр, ни Версаль, зато исходила вдоль и поперек улицы, камни которых помнили героев ее воображения. Она неторопливо, не обращая внимания на окружающих, бродила по площади Согласия, подолгу останавливаясь на ее тропинках, обращая взор туда, где когда-то возышалась первая леди Революции — мадам Гильотина. Зачем она это делала? Она и сама толком не знала ответа. Она надеялась, что гений этого места сжалится над ней, укажет дорогу к могиле, где похоронено ее сердце, что она сможет дотронуться до земли, которая приняла ее любимого Антуана и, убедившись воочию, что тот мертв, наконец найдет успокоение. Она всеми силами старалась отключить внешние звуки, которые мешали ей настроиться на нужную волну, но ничего не выходило. Напрасно она безмолвно взывала ко всем известным ей богам! Предусмотрительные современники не удостоили последних революционеров даже собственных могил. В строжайшей секретности, дабы никто не смог эксгумировать тела и позже обожествить низвергнутых героев, трупы их отвезли на неизвестное кладбище, бросили в общую могилу и засыпали известью. Парижская земля не выдала Мире своей тайны, и Сен-Жюст оставался для нее по-прежнему живым. — Ну-ка погляди, что за улица, — Франсуаза задрала голову, щурясь на табличку. — Сент-Оноре, — ответила Мира. — Пришли, — с облегчением выдохнула старуха. Но радоваться оказалось рано. Симона Эврар, хозяйка маленькой квартирки на улице Сент-Оноре, которую они искали, сдала свою квартиру, а сама перебралась со своим сожителем в другой район, на улицу Кордельеров. Туда дорогу пришлось искать Мирке, но не зря говорят, что язык до Киева доведет, не то, что к Другу Народа, которого в Париже знает каждая собака. Всего какой-то час блуждания по хитросплетению переулков и они уже стучались в дверь квартиры по улице Кордельеров. Дверь распахнулась, на пороге появилась хозяйка, заранее недовольная, с выражением крайней подозрительности на лице. — Тетушка Франсуаза, — ахнула женщина и лицо ее мгновенно расслабилось. Она мельком взглянула на Мирку, но босоногий паренек ее не заинтересовал. Она взяла старуху за руку и ввела внутрь. Мира шагнула следом. — Какими же судьбами? — защебетала Симона. — Ведь уже давно мы не виделись. И как же ты нас нашла? — Здравствуй, дочка, — отозвалась та. — Да уж, поплутали мы, пока добрались . Мы пришли к Другу Народа. Он дома? Симона оглянулась куда-то внутрь квартиры. — Дома, — тихо ответила она, — но с утра он не принимает. Нездоровится ему. — Ах ты, как некстати, — сокрушенно вздохнула Франсуаза. — А что случилось? — спросила Симона. — Да вот, — старуха неопределенно махнула рукой в сторону Мирки. — Помочь надо. Симона снова, на сей раз более внимательно оглядела фигуру вновьпришедшего. А Мира в свою очередь разглядывала женщину, благодаря которой Друг Народа не закончил свои дни в сточной канаве. Симона Эврар оказалась невысокой , с темными кудрявыми волосами. Ей не могло быть больше тридцати лет, по меркам восемнадцатого века ее свежесть и красота безнадежно минули, и все же она выглядела миловидной, только утомленной тяготами жизни. — Друг мой, — позвал из глубины квартиры сиплый голос, — где ты? — Иду-иду, — поспешно отозвалась женщина. — Идемте со мной, — обратилась она к гостям. — Своих он всегда примет. Все трое прошли по узенькому коридору и очутились перед низкой полуприкрытой дверью, из-за которой доносился плеск воды. Перед внутренним взором Мирки всплыла картина смерти Марата… «Какое же сегодня число?» — невольно подумала она. Симона ввела гостей в небольшое помещение, все убранство которого состояло из сидячей ванны — непредставимая роскошь по тем временам, — стула и карты на стене. Все в точности походило на обстановку на полотне известного художника. Хоть тут Давид, склонный к античному пафосу, не наврал. Правда, стены на картине были аскетично голыми и темными, а в действительности еще хранили остатки обоев со времен роялизма, но тут ничего не поделаешь — он художник, он так видит! Поверх краев ванны была положена доска, а на доске валялись бумаги, перья, стояли чернила. Просто удивительно, как на таком малом пространстве удавалось создать такой неописуемый бардак. Впрочем, это был один из талантов Марата — создавать что-то из ничего! В волшебном мире Эквестрии этот человек звался бы Дискордом — повелителем хаоса. Ассоциация с химерой была тем сильнее, что внешность Друга Народа ни в малейшей степени не знала гармонии. Мира читала, что Марат был безобразен, но документы главным образом отмечали низкий рост фанатика революции, его неправильные черты и кожное заболевание, терзавшее его тело. А вот о том, что язвы Марата источали отвратительное зловоние, что у него были плохие зубы и все признаки генетической дегенерации на лице, хроники стыдливо умалчивали. В помещении стоял тяжелый дух больной кожи и уксуса, которым Марат смачивал свой тюрбан на голове, чтобы облегчить спазматические боли. Жуткое амбре не перебивал даже запах кофе, который Марат поглощал в лошадиных дозах, что с одной стороны помогало ему взбодриться, а с другой усугубляло его физические и душевные страдания. По резкости его движений, неистовому блеску в глазах и порывистости, с которой он брался за ту или иную бумагу, можно было догадаться о наличии у него маниакального синдрома; он брал один документ, не заканчивал, начинал заниматься другим и так без конца. Мельком взглянув на вошедших, он буркнул: — Кто это? — Моя родственница, — с готовностью отозвалась Симона, — Франсуаза Мелье, честная гражданка. А это.., — она запнулась, не зная как представить сопровождавшую особу. — Мириам Ришбур, — докончила за нее Франсуаза. — Мы пришли просить помощи. На лице Симоны отразилось удивление, но Марат не дал ему развиться. Он протянул своей подруге пустую чашку, чудом державшуюся на импровизированном столе. — Принеси кофе, друг мой, — приказал он. — Всем! Симона, судя по всему, любила Марата. Нет, не так! Она обожала его и боготворила. Ни физические уродства, ни скверный характер не отрезвляли этого чувства. Она смотрела на него с благоговением прилежной прихожанки, и каждое его слово было для нее так же нерушимо, как заповеди Господни. Перечить своему сожителю даже не пришло ей в голову. Она послушно взяла кружку и удалилась. Марат приглашающе кивнул на единственный стул. — Так в чем дело? — спросил он, не отрываясь от письма. К визитам и просьбам он давно привык. Франсуаза объяснила суть дела. — Оставить ее у себя я не могу, - сказала она. — А в одиночку она пропадет. Ты — защита тех, кто оказался в нужде, помоги пристроить ее куда-нибудь, где она, по крайней мере, будет сыта. В ванную вернулась Симона, неся на подносе три кружки. Франсуаза отказалась от напитка и хозяйка поставила вторую кружку радом с бумагами, а третью протянула Мирке, которая все еще стояла у стены — сесть было некуда. — Грамотная? — не глядя на Мирку спросил Марат. — Да, — не мешкая ответила она. — Мне не помешает помощник, — чуть подумав, решил монтаньяр. — Проклятая болезнь скрутила меня не на шутку, а дело не ждет. Враги не дремлют, им на руку то, что я вышел из строя. Твое счастье, что за тебя есть кому замолвить слово. Останешься пока здесь. Будешь записывать, что скажу, носить рукописи в типографию и продавать новые выпуски на улицах. Если понадобится, стану тебя посылать с записками. Приготовь ноги, на побегушках их быстро собьешь. Если не боишься — оставайся, а нет — проваливай. Неженки никому не нужны! — Я не боюсь, — решительно произнесла Мира. — Спать будешь, где скажет Симона. Платы не получишь, но с голоду не умрешь. Большего обещать не могу. Как тебя там.., — он щелкнул пальцами, припоминая. — Мириам, — подсказала Франсуаза. — Не годится, — отрезал Марат. — На людях я буду звать тебя Андре и обращаться с тобой, как с парнем. Тебе же будет проще. Так что? Решилась? — Я согласна, — ответила Мира. — Тогда иди, устраивайся. После полудня я тебя пошлю с поручением, — Марат махнул рукой, показывая, что прием окончен и посетителям лучше уйти. Прежде чем обосновываться на новом месте, нужно было проводить Франсуазу домой. Симона, правда, уговаривала тетку остаться, но та переживала за оставленное животное. Старуха поднялась, взяв лишь предложенную краюху хлеба да горсть гороха в дорогу. Теперь, когда дорога была известна, они двигались немного быстрее и вот уже реже стали попадаться люди на улицах, а вскоре они и вовсе вышли за пределы предместья. Когда окраины Парижа оказались за их спинами, Франсуаза остановилась перевести дух. — Дальше я дойду сама, — сказала она. Мира приготовилась возражать, но не успела. — Слышала, что сказал Марат? После полудня ты ему понадобишься . Мира поглядела вдаль, прикидывая, далеко ли женщине придется идти одной. — Ты вот что, — внезапно сказала старуха, — возьми-ка. И она скинула с босых ног деревянные сабо. — Босиком по Парижу много не набегаешь, — добавила она. — А как же Вы? — растерялась Мира. — Обувай, говорю. Далеко ли мне тут! Мира обула сабо. Они были ей велики, а внутри дерево намокло от пота. Но это был, наверное, самый щедрый подарок, какой она когда-либо получила в своей жизни, ибо ей отдавали не от щедрот, а последнюю нитку. — Спасибо, матушка, — Мира не знала как поблагодарить старую женщину. — Я постараюсь что-нибудь раздобыть и сразу же Вам их верну. — Пустое, — махнула рукой Франсуаза и, на сей раз в одиночестве, побрела по каменистой дороге по направлению к своему жилищу. Мира еще некоторое время смотрела вслед уходящей женщине. Та была добра к ней, разделила с ней пищу и кров, приняла в ней участие, хотя могла прогнать и не заботиться о судьбе незнакомки. На глаза у Миры навернулись слезы. Она обязательно вернет свой долг благодарности. Она найдет способ! Скорее — обратно в Париж!