Дожить до термидора

Задерживаться в кабинете Барера она не стала; во-первых, колбаса призывала к пиршеству, а, во-вторых, если она будет тут долго крутиться, то ее чего доброго заметут. Закон о подозрительных введут в обиход позже, но вдруг кто не в меру креативный внесет рацпредложение досрочно? Совершенно ни к чему форсировать события, тем более такого толка. Подкрепившись, Мира вернулась в типографию. Там ее нагрузили свеженапечатанными газетами и отправили на улицу. Газеты раскупались, как горячие пирожки. Казалось бы, в той ситуации, в которой находилась страна, в первую очередь люди озабочены тем, чтобы купить хлеба, а они покупали новые выпуски, часто вскладчину, читая их вместе, кучкуясь на поворотах улиц, восторженно выкрикивая слова одобрения или наоборот — негодования. Марат очень тонко подметил этот нюанс — информационный голод не уступал физическому: граждане, хоть и страдали от неудобств причиненных войной, мобилизацией, спекулянтами, но еще не отупели от постоянных лишений. Каждый стремился стать причастным к делу свободы, каждый понимал, что происходит что-то важное, чего не было доселе, чувство патриотизма заставляло забывать о тяготах. Пока еще заставляло! А вот Мире было сложно забыть о мирском, пардон за каламбур. В дом, где ее приютили, она вернулась лишь вечером, гремя карманами, полными медяков. Выгребая мелочь на стол, она столкнулась с недовольным взглядом Симоны. Раздражение женщины было настолько очевидным, что Мирка невольно прониклась ощущением вины, словно она действительно что-то натворила. Она не убрала чайник с огня? Превысила норму сахара на день? Слишком громко храпела в своем подполе? — Это все? — спросила Симона, когда Мира выложила на стол последний грош. В ответ Мира вывернула карманы. Симона фыркнула и сгребла монеты в передник. — Ужин на кухне, — процедила она и вышла. Ужин опять был такой, что лучше не смотреть. К тому же он оказался холодным. С каким удовольствием бы сейчас Мира похлебала супчика, плевать, что воздух был раскален от жары и даже сумерки не принесли ни капли прохлады. Она так набегалась за день, что только сейчас почувствовала, что ее одежда насквозь промокла от пота. Кроме того, деревянные сабо натерли ноги до крови. В кухню вошла Симона. — Скажи, пожалуйста, — как можно мягче спросила Мира, — где можно помыться? — Зачем? — удивилась та. — У тебя с кем-то встреча? Потребовалась секунда, чтобы правильно оценить смысл этого слова. — Нет, что ты, — отрицательно покачала головой Мира. — Но я вся потная, да и голову помыть не помешает. Еще заведется кто. Симона презрительно фыркнула — неженка! Но вслух сказала: — Друг Народа уже в постели. Можешь помыться в его ванне. Уверена, он не будет против, раз позволил тебе прикасаться к нему. Так вот в чем дело! Жан-Поль не стал скрывать подробности своего утреннего моциона и теперь Симона ревнует. И наверняка он сделал это нарочно, чтобы подогреть подружку. Ну что за народ эти мужики? Никакого такта! Предложение принять ванну Марата оказалось буквальным, так как ванна была полна воды. Очевидно и логично, что целиком воду не меняли, лишь обновляя часть ее и доливая теплую пару раз в день. — Э, нет! — воспротивилась Мирка. — Не буду я в этой воде мыться. Отказ удивил Симону. Ну, а если по-правде, то от изумления она даже рот раскрыла. — Это еще почему? — Потому, что Марат, если ты еще не заметила, болен и возможно заразно. — Ах вот как! — ноздри женщины раздулись а глаза превратились в маленькие щелки. — Как тянуть свои гадкие ручонки к чужому мужу, так заразы не боишься! Да ты детям своим должна будешь рассказывать о таком счастье. — Надеюсь, мои дети никогда об этом не узнают, — рассердилась Мира. — А раз он тебе муж, так поставь на место его и нечего орать на меня. Если думаешь, что мне доставило удовольствие его трогать, то сильно ошибаешься. — Бесстыжая, неблагодарная тварь, — прошипела Симона. — Только посмей с ним заигрывать, клянусь, я выдеру все твои мышиные волосенки! — Так, — рявкнула Мира. — А ну тормози! В эту воду я не полезу и точка. Дай мне мыла, я найду где привести себя в порядок. Симона сверкнула глазами, полными ярости, и буквально швырнула в нее куском мыла. На полотенце Мира и не надеялась, поэтому побыстрее развернулась, чтобы не продолжать этот дурацкий диалог. — Наглая скотина, — не унималась Симона. — Ну погоди, я выведу тебя на чистую воду! «Чистая вода бы сейчас не помешала», — подумала Мира. Ей стало смешно и забавно наблюдать, как бесится хозяйка дома, поэтому она не удержалась от шалости. — Гневаться грешно, сестра, — нарочито постным тоном произнесла она. — Но не горюй, Друг Народа найдет способ отпустить тебе твои грехи. Только поспеши, пока другая не заняла твое место. И, не дожидаясь, пока Симона расцарапает ей фейc, Мира выстрелила из квартиры, скатилась вниз по лестнице и захлопнула за собой входную дверь. Уже второй раз за день она сбегает из этого дома, теряя тапки. Что из этого следует? Да ровно то, что муж и жена — одна сатана, и подружка Марата точно такая же психованная, как и он сам. Мира была почти уверена, что вернется к закрытым на замок дверям и ночевать ей придется на лестничной площадке, но отступать было поздно и, оглядевшись по сторонам, она зашагала на поиски укромного места возле воды. На улице почти совсем стемнело, но народу было много. Парижане, утомленные дневным зноем выходили подышать если не прохладой, то, по крайней мере, менее раскаленным воздухом, и заодно обсудить новости. То тут, то там группки людей читали вслух газеты и Мира узнавала заголовки — она сама продавала этот выпуск пару часов назад. Вскоре она вышла на центральную улицу. Тут движение было еще оживленнее, стали попадаться проститутки. — Не хочешь развлечься, милый? — обратилась к ней одна густо набеленная дева. Мира все не могла привыкнуть к мысли, что она уже не в своем мире и здесь штаны — принадлежность гендерная и непререкаемая. Носишь брюки — значит мальчик, а по местным меркам наверняка симпатичный и чистый. — Прости, красавица, — ответила Мира, вживаясь в образ, — сегодня я занят. — Дела подождут, — вступила в разговор другая девица с волосами, крашенными хной, и взяла мнимого юношу за руку. — Какая у тебя нежная рука. Почти как женская. — Таких хорошеньких молодых людей мы особенно привечаем, — хохотнула первая. — И нам есть чем тебя удивить. И она приложила руку Миры к своей груди, рвущейся на волю из тесного платья. Ее кожа была липкой от пота. Мира непроизвольно отдернула руку. Девицы дружно расхохотались. — Посмотрите, он смутился, — веселились они, — он покраснел. Ну разве не прелесть? Мира не стала задерживаться возле них и зашагала дальше. — Наверняка спешит к мамочке, — неслись за ней голоса развеселых дамочек. — Не спеши, красавчик, мамочка не даст того, что дадим тебе мы. — А такому милахе и даром! Мира вздохнула. Она оказалась в дурацком положении. Ее принимали за мужчину, но ей приходилось прятаться от всех, чтобы элементарно справить нужду. У нее была чужая одежда, чужой пол, чужое имя. У нее не было ни документов, ни денег, ни перспективы. Когда умрет Марат, у нее не будет даже крыши над головой. А ведь это случится очень скоро. Конечно, Мира обладала достаточными знаниями, чтобы предотвратить убийство Друга Народа. Стоило лишь упомянуть имя Шарлотты Корде и ее связь с бриссотинцами, и ее тут же арестуют. Однако, желаемый результат не гарантировался — врагов у Марата было меньше, чем он сам утверждал, но и так это было внушительное число. Образ жизни и сфера деятельности журналиста не предполагали уход из жизни по естественным причинам. Как сказал Сен-Жюст: «Долгая жизнь не входит в наши планы!» Однако, нужно было как-то решать создавшуюся ситуацию и первым делом необходимо было достать документы. Или нет — первым делом все-таки помыться! Занятая своими мыслями Мира добрела до реки и пошла вдоль берега, выглядывая место, достаточно защищенное от посторонних взглядов. По счастью время было довольно позднее для променада по набережной — и свидетелей ее ночного купания не нашлось. Мира быстро разделась, вошла в воду. Грязная вода Сены лизнула ее ступни — и кожу защипало: ноги Мира стерла в кровь. Наскоро намылив тело и волосы, она погрузилась в воду, стараясь не заходить глубоко. Стряхнув лишнюю влагу, вышла на берег. Отсутствие полотенца не очень огорчило ее, а вот надевать потную одежду на чистое тело не хотелось. Накинув рубашку, чтобы не стоять голышом, Мира выстирала лоскут ткани, служивший ей бюстгальтером, выжала, хотела намотать на себя, но решила, что ночью никто не будет рассматривать ее фигуру и осталась так. Пальцами расчесала волосы. Попыталась обуться, но размоченные мозоли отозвались болью, поэтому обувь она просто взяла в руки. Завернув мыло в лоскут, она вскарабкалась на набережную и побрела в обратном направлении. Город затихал, припоздавшие прохожие спешили домой, изредка мимо проносились конные курьеры, обдавая ее запахом разгоряченной лошади и мелким щебнем мостовой. Мира ускорила шаг. Чтобы не нарваться на приключения, она избегала темных подворотен и старалась выбирать места посветлее, но там ее мог обнаружить ночной патруль. Наконец она добрела до улицы Кордельеров. Как она и предполагала, дверь оказалась заперта. Мира постучалась, не надеясь, что ей откроют. Однако, к ее удивлению, дверь отворилась. На пороге стоял Марат. — Где тебя черти носят? — буркнул он, пропуская Миру внутрь. — Я мыться ходила на речку. — А тут ванны то нет! — недоуменно пожал плечами Жан-Поль. «Без комментариев», — вздохнула про себя Мира. В этот момент она почувствовала себя такой чужой в этом мире, такую тоску по мягкой кровати, горячей воде из крана, зубной щетке, расческе Tangle Teezer и smart мобильнику... — Неужели все это настоящее? — обращаясь сама к себе, она повела рукой вокруг. Марат поглядел на нее с любопытством. — Ты пьяная или накуренная? — осведомился он, приподняв бровь. Сознание Миры, совсем было готовой впасть в отчаяние, воспряло духом при упоминании таких родных житейских обстоятельств. — Тьху ты! — выдохнула она с облегчением. — Хоть одно нормальное слово. Жан-Поль похоже не поверил в ее вменяемость. — Иди, проспись! — скомандовал он. Мира послушалась. Она повесила выстиранную тряпку сушиться, переоделась в пижаму. И хотя ложе ее было жестким, ноги болели, а желудок с нежностью вспоминал давешнюю колбасу, ей не пришлось долго дожидаться так называемых объятий Морфея. Божество придавило ее всем своим необъятным телом... А проснулась она от тишины! И темноты! Нет, темнота была понятна — подпол. Но никто не кричал, не звал... Мира, помня о том, что нельзя делать резких движений, выбралась из своего гробика, но ее окружила все та же темнота. Она добрела до кухни и выглянула в окно. Заря только начала заниматься, до восхода было еще далеко. Как долго она спала? Часов пять, не больше. И тем не менее сонливости она не чувствовала, наоборот, тело ее было полно сил, а голова соображала кристально ясно. Вот и хорошо, что еще все спят, подумала Мира. Она заварила себе кофе, позавтракала остатками ужина. Краем уха она уловила какой-то звук, донесшийся из спальни. Ну, как — какой-то! Вполне себе определенный звук возвратно-поступательных движений, помноженный на изношенность кровати. Мира усмехнулась: вот же живчик! Откуда только силы берет? Чтобы отвлечь внимание, она принялась читать статьи, заготовленные для следующего выпуска газеты. «Граждане, — призывал Марат, — не теряйте бдительности! Враг подобен Лернейской гидре — отсеките ей голову, и на ее месте тут же вырастут три новые. Чудовище необходимо поразить в самое нутро, вырвать сердце и вылить всю кровь до последней капли!» Античность привлекала ораторов революции, как муху привлекает мед. И все бы это было мило, кабы за поэтичностью оборотов не стоял призыв уничтожить каждого, кто считался врагом. Сейчас это еще не пугало, но придет время — и брат станет считать врагом брата. «Парижане! — взывал журналист. — Поднимите оружие против тех, кто пьет вашу кровь. Конвент разогнал Жиронду, но жирондисты все еще на свободе и замышляют козни против дела революции. Их заговоры направлены на то, чтобы задушить свободу, сокрушить Конституцию и уморить голодом тех, кто защищал Отечество. Уничтожьте их раньше, чем они уничтожат вас!» Сколько помнила Мира, по делу жирондистов проходило не более тридцати обвиняемых. Но разве горстка людей способна вызвать те колоссальные бедствия, которыми грозился Друг Народа? Немыслимо! Однако, отсутствие обоснуя нисколько не волновало самого Марата. Его целью было довести начатое до конца, и концом была смерть. Жирондисты пошли против принципов революции — и значит их необходимо было уничтожить. Арест, изгнание — все это полумеры. Единственным верным средством было лезвие гильотины, прижигающее зараженную рану. «Братья! - гремел трибун со страниц статьи. – Полумеры еще опаснее, чем бездействие. Враг не должен почувствовать нашу слабость. Он должен понять, что виновные будут наказаны. Если нужно казнить  100 тысяч, казните  300 тысяч — и увидите, как задрожат их трусливые колени!» — Знакомишься? Мира вздрогнула от голоса, прозвучавшего над самым ее ухом. Пока она читала, уже почти рассвело, и Марат проснулся. Нет — поднялся! И на этот раз целиком! Отложив рукопись в сторону, Мира уклончиво заметила. — В странах, где журналистика достигла хоть какого-то развития, это называется медиальным террором. Замечание было дерзким и Мира вправе была ожидать резкой отповеди, но Друг Народа не рассердился. Более того, он удивленно хохотнул. — А ты соображаешь, — заявил он, глядя на соседку словно только что узрев в ней крупицы разума. — Конечно же, это террор! Как прикажешь иначе управлять массами? Однако, хоть медиальный террор и свиреп с виду, но только с виду. Изнутри он намного гуманнее многих методов, которые практикуют шарлатаны, именующие себя последователями Руссо. — А разве вы сами не идете по стопам Жан-Жака? Лицо Марата стало серьезным настолько, насколько вообще может быть серьезным лицо смутьяна. — Руссо был гением и добрым духом грядущей революции. — Однако, — решила схитрить Мира, — его идеи так и остались бы на бумаге, не будь у Франции Марата, который бы употребил их во благо страждущих. Кому как не ей было знать о непомерном честолюбии и самолюбии Друга Народа? А, кроме того, как всякий француз, Марат был падок на любую, даже самую грубую лесть. Миркин подхалимаж просто не мог остаться незамеченным и таки нашел благодатную почву — с каждой минутой эта пигалица становилась ему все более симпатичной. Она даже успела заварить ему кофе, правда, Симона, вскоре появившаяся на кухне, выразила недовольство тем, что Мира косвенно узурпирует ее функции, но Марат так крепко расцеловал ее, что она почти успокоилась и выпорхнула из квартиры. Марат немедленно потребовал смазать кожу маслом. Вчерашний опыт убедил его, что его новый помощник к любому делу гож. Мирке страсть как не хотелось опять прикасаться к его телу, но у нее было важное дело! Вернее просьба! Просить, впрочем, не пришлось. Пока Мира маялась, не зная, как начать деликатный разговор, обнаружилось, что в доме нет воды. Вооружившись ведром, она отправилась на улицу и вернулась часа через три. — Ты не к морю-окияну за ней ходила? — осведомился Марат. — На улицах патрули, пришлось спрятаться на время, —объяснилась она. - Ах да, я и забыл, что ты из нелегальных, — хлопнул себя по лбу Жан-Поль. — Ладно, садись, займемся делом. Будешь записывать, что скажу. Так быстрее. Записывать под диктовку оказалось делом непростым. Марат постоянно отвлекался, перескакивая с одного предмета на другой, требуя дополнить или поправить что-то в разных документах, а их на столе скопилось с два десятка. Кроме того, писать пером с непривычки выходило плохо, Мира перемазала все руки чернилами. Марат чертыхался, ругал непутевую секретаршу такими словами, что порядочная женщина сгорела бы со стыда, но сам за перо не хватался. Наконец поток его вдохновения иссяк. Он просмотрел написанное. — Почерк у тебя дрянной, — заметил он. — Но ты молодец, быстро ориентируешься. Кто, говоришь, твои родители? На этот раз Марат не сверлил ее взглядом, да и вопрос не был неожиданным — Мира ждала, что он вернется к теме ее происхождения. — Отец — рабочий, а мать — повитуха. Это была правда или почти правда. Разве электрик — не рабочий? Разве повитуха — не что-то вроде врача? Вот и сойдет, значит. Марат покосился на Миру. — Врешь ты все, — сказал он миролюбиво. — Ну да неважно! Голова у тебя толковая, ноги быстрые. Такие люди Революции нужны. Он свернул пару бумаг. — Это отнесешь в Сен-Дени. А это — к заставе Оноре. Адрес там есть, не перепутай. — Да, поди, не перепутаю... —А что тогда стоишь столбом? — А если меня патруль остановит? — Тьху ты! — сплюнул Марат. Он взял перо и нацарапал на клочке бумаги пару слов. — Дойди до Нового Моста. Спроси там Жака Бодо. Эту записку отдай ему, а он уж знает, что делать. — Он живет у моста? — Не «у». Непосредственно «под». Спроси — его там каждая собака знает. И вот что, — продолжал он, глядя как Мира морщится, обуваясь, — недалеко от площади Согласия живет палач Сансон. Я и для него записку с тобой пошлю. Пусть найдет тебе обувку поудобнее. Рассовав послания по карманам, Мира вышла на улицу, сняла сабо и пошлепала по камням мостовой. Начать она решила с самого важного. С себя!