Дожить до термидора

Ее вернули в камеру, на этот раз одиночную, темную, лишенную даже окон. Принесли кое–какой еды — и снова дверь захлопнулась, ввергая Миру во мрак и неизвестность. Сначала она попыталась собраться и придумать для себя удобоваримую легенду, но внутренний голос нашептывал, что ни одно объяснение не удовлетворит следователей. Она — англичанка. Она — шпионка. Между этими понятиями можно было ставить знак «равно» в революционной Франции. Мира впала в отчаяние. «Терпение, друзья!» — мысленно обратилась она к эспадрильям на своих ногах. — «Скоро вы вернетесь туда, откуда пришли» Действительно, ее положение было таково, что даже не возникало сомнений, куда она отправится после очередного допроса. Вопрос был — как скоро! Она закрыла глаза, хоть в этом и не было нужды — в камере было и так темно. Она попробовала считать время по интервалам, за которые стража проходила мимо камеры, но караульные были нерадивы и совершали обходы нерегулярно. Мира сбилась со счета. А потом и вовсе потеряла ориентир... — Ты точно ничего не путаешь? — Робеспьер сдвинул очки на нос. Вместо ответа Барер протянул ему бумагу, только что полученную по агентурным каналам. Прочитав, Максимилиан покачал головой. — Невероятно! Где она сейчас? — В Консьержери. — Ты удивляешь меня, Барер, — сухо произнес Робеспьер. — Письмо у тебя в руках уже час, а ее еще не везут сюда. Миру вынули из камеры так же, не вдаваясь в объяснения. Конвой ограничивался резкими приказаниями, в разговоры с ней не вступал и на вопросы отвечать не собирался. Волоча обессилевшие ноги и еле поспевая за стражей, она была уверена, что ее ведут в Трибунал, но когда ее молча втолкнули в экипаж, она занервничала. Ее везут прямиком на казнь? Бедная Мира похолодела, насколько это возможно для человека, чувства которого притупились от истощения. Она собрала все свое мужество, решив хотя бы последние минуты жизни прожить достойно. Однако, к ее удивлению, экипаж остановился вовсе не на Площади Согласия, где в настоящий момент действовала гильотина, а перед зданием Дворца Равенства, где располагались департаменты революционного правительства. Значит ее все-таки будут судить. Кто? Сопровождаемая конвоем, она остановилась перед конторкой секретаря, который, ознакомившись с документами, велел обождать. Ждать, впрочем, долго не пришлось — не прошло и пары минут, как Мира уже поднималась по ступенькам в кабинет Барера. Там, помимо хозяина находился уже знакомый Мире Робеспьер, теперь она убедилась, что тогда на улице это действительно был он. Кроме этих двоих в помещении был еще один мужчина, но сидел он немного поодаль и не проявлял интереса к происходящему рядом, углубившись в бумаги. — А вот и она! — воскликнул Барер. Максимилиан брезгливо поморщился и вынул из-за обшлага рукава носовой платок. — Неужели нельзя было хоть водой окатить? — спросил он, закрывая нос платком. Запах, исходивший от вновьприбывшей, и впрямь был только для гурманов. Жара, духота и полное отсутствие гигиены сделали свое черное дело. От нее разило потом, кровью, плесенью и еще бог знает чем. Впрочем, остальное тоже оставляло желать лучшего — волосы слиплись и висели сосульками, и без того худое лицо осунулось, ввалившиеся щеки были измазаны грязью, а рта лучше было и вовсе не открывать. Сначала ей стало стыдно за свой внешний вид, но она утешила себя тем, что это, собственно, не ее вина. Барера, впрочем это очевидно не смущало, а сидевший неподалеку мужчина и вовсе не обратил на нее внимания. Конечно, с ее стороны было ужасно глупо переживать по поводу внешности когда ей угрожала гильотина, но девочки — такие девочки! В самый неподходящий момент всякая ерунда лезет в голову. — Для начала хотелось бы узнать, на кого мы станем тратить эту воду, — ответил Барер коллеге. — Ну так что, Пинкамина! Расскажешь нам о себе? Вопрос был задан самым задушевным тоном, который ей совсем не нравился. С опаской переводя взгляд с одного на другого, она затянула песню еще времен знакомства с Маратом, подкрепляя рассказ географическими подробностями — спасибо старой мымре-географичке. Робеспьер молча сверлил ее взглядом из под очков, а Барер так же молча кивал головой в знак одобрения. — И как же тебя, милая, занесло в Париж? — спросил он, когда Мира слегка выдохлась. Врать, так врать — и Мира принялась вдохновенно заливать, мол, сирота, все виной аристократов. Мол английские лорды — звери и иначе их не назвать, куда до них французским дворянам... — Пример революции во Франции воспламенил сердца простого народа во всей Европе. И пусть я лишь песчинка в этом море, но я тоже хочу принести пользу для этого благого дела. Мира старалась говорить как можно пафоснее, помня о том, что чем патетичнее выражаешься, тем больше тебя слушают и охотнее верят. Лицо Робеспьера, однако, доверия не выражало совсем. — Сиротка, значит! — протянул он, снимая очки и протирая дужку платком. — А что ж ты, сирота, нам не похвалилась, что твой папка — Уильям Питт-старший? Когда, говоришь, он помер? У Миры в очередной раз выпала челюсть. Вообще-то она уже устала удивляться, но, что перебор, то — слишком. Робеспьер ее или троллит или провоцирует. А зачем и на что ее провоцировать? И умеет ли Робеспьер троллить? Мужчины поняли ее замешательство по-своему. — Удивлена, что знаем? — спросил Барер. «Да не то слово!» — пискнула про себя Мира. Она уже смирилась с тем, что ее считают иностранкой, но родственная связь с Питтом — это ведь и во сне не привидится. — У вас нет доказательств, — тем не менее, как можно более невозмутимо ответила она. — Да неужели? И Барер показал ей лист бумаги, на котором черным по белому было написано: Пинкамина Диана Пай Отец: Уильям Питт–старший, канцлер Англии Мать: Мери Пай, служанка Дата рождения: 23.11.1760 Отдана на воспитание вдове Эвелин Эверсет из Корнуолла. Пропала в мае этого года. — Видишь, — многозначительно глянул на нее Бертран. — Это подтверждение мы получили по каналам, которым доверяем. Так что ты или подтвердишь свои инициалии, или объяснишь, откуда в твоем кармане оказались документы указанной дамы. Станешь врать — все равно выясним, только время зря будешь тянуть. Ну, так как? Ей удалось сохранить покер фейс. — Пусть так. И все же это ничего не меняет, — решительно заявила она. — Да, мой отец был английскми канцлером, но клянусь — я никогда его не видела. Мне дали хорошее образование, меня воспитывали с тем, что однажды мне придется предстать перед своим родителем, но отца я видела только на портретах. Сначала я надеялась, мечтала о том, что папенька заберет дочку к себе, но годы шли, а я так и продолжала оставаться сиротой при живом родителе. Ей показалось, что лицо Робеспьера напряглось. Ах, да! С ним же тоже произошло что-то подобное. — Зато у меня было время многое осмыслить. Я читала книги Просветителей, я сравнивала их идеи с тем, что происходило в Англии, я понимала, что страна топчется на месте и виной тому — мой собственный отец. Эта мысль угнетала меня. А потом восстала Франция, свергла тиранов и все, о чем мечтали Монтескье и Руссо начало становиться явью. Она говорила горячо и убежденно. Собственно, для этого даже не пришлось прилагать усилий – она знала, о чем разговор, и слова лились от души. Вздумай Робеспьер устроить ей проверку знаний в области идей Просвещения, она выдержала бы экзамен. — Я давно задумала побег — продолжала Мира. – Мой отец умер, так и не вспомнив обо мне, но его место занял его наследник. Я возненавидела своего брата за то зло, что он творил, за те препятствия, которые он чинил жаждавшим свободы. За то, с какой жестокостью он попирал основные права человека и мешал другим их осуществлять. Я загорелась пламенной страстью — присоединиться к борющимся за правое дело. Леди Эверсет, моя воспитательница, всегда была добра ко мне, мое исчезновение, вероятно причинило ей боль, но я не могла оставаться безучастной. Я приняла решение отправиться в Париж. — Налегке? — с издевкой полюбопытствовал Барер. Мира смутилась. — Я многого не учла. Жизнь в дворянском поместье сильно отличается от того, что происходит за его стенами. Барер насмешливо вздернул бровь и посмотрел на Робеспьера, лицо которого выражало недоверие. — У республики действительно много врагов, — поджав тонкие губы произнес он в ответ на мимику коллеги. — Думаю, разумнее всего будет избавиться от нее. — Да брось, — развел руками Бертран. — Это же кровь самого Питта. — Не больно ее кинулись искать, значит и проку от нее никакого, — возразил Максимилиан. — И, потом, не забывай — она связана с убийством Марата. Где гарантия того, что она говорит правду? Что она не шпионка? Что все это не фарс, призванный сбить нас с толку? — Марат ей поверил. — И где он теперь? — парировал Робеспьер. — А известно ли тебе, что Марат предрекал диверсию со стороны англичан? Вот тебе англичанка. Его смерть призывает нас быть осторожными. На это Бареру возразить было нечего. Мира вздохнула, дело принимало безнадежный оборот — Робеспьер славился своим упрямством. Оставалось, правда, еще одно средство как переубедить его, и хотя ей очень не хотелось к нему прибегать, но другого выхода не оставалось. — И это тот Робеспьер, на которого буквально молится все просвещенное человечество? Я столько слышала о Вас, — обратилась она к Максимилиану. — Не зная Вас лично, я верила, что Вы — политик мудрый и справедливый, даже Ваши враги не могут отрицать этого факта. Величие рождает глубокие чувства, и мое заочное благоговение перед Вами нельзя было описать словами. Не разочаровывайте пылкую душу, докажите свое величие, сумейте отличить видимое от настоящего. Марат сделал мне много добра и вины за его гибель на мне не больше, чем на любом из вас. Вы правы, у меня нет доказательств того, что я не враг народному делу, и я понимаю Вашу недоверчивость. Я не прошу Вас слепо верить мне. Прошу лишь — Мира приложила ладонь к сердцу, — дайте мне возможность доказать, что мое сердце бьется в унисон с Вашим. Как бы ни хотелось выражаться элегантно, но все-таки, произнося эти выспренные слова, Мира понимала, что все это ужасно смахивает на грубую и неприкрытую лесть, и не могла в душе не морщиться. Утешало лишь то, что авторство этой (ну, положим, не этой, а весьма похожей) хвалебной речи принадлежало не ей. Помнится, именно с похожего почти неприкрытого подхалимажа и началась дружба между великим Робесптером и никому почти тогда в Париже неизвестным Сен-Жюстом. Глубоко неуверенный в себе и вечно ищущий подтверждения своей значимости Максимилиан не мог остаться равнодушным к похвале. А раз проглотил наживку в тот раз, значит, клюнешь и сейчас, подумала Мира про себя. Нельзя сказать, что выражение лица Робеспьера сильно изменилось. Можно было лишь гадать, какой именно эффект произвела на него Миркина речь. Он наморщил аккуратный нос и поправил очки; вид у него был как у человека, который не может принять решение. — Флорель, оторвись пожалуйста от своих бумаг, — с легким раздражением в голосе обратился он к мужчине, по-прежнему не принимавшему участия в разговоре. Флорель!