Дожить до термидора

Флорель? Случись это в пору ее юности, она подумала бы, что небеса разверзлись над ее головой и свет неземной пролился на ее голову. Но, к сожалению, та пора давно миновала и в этот момент Мирке захотелось провалиться в преисподнюю, которая так некстати оказалась наглухо закрыта. Ещё можно было самоиспепелиться или на худой конец стать невидимкой! Она столько раз мечтала увидеть героя своих грез и вот он встает из-за стола, разворачивается в ее сторону, а она мало того, что выглядит как бомж, так еще и потенциально опасна для общества. Обстоятельства, при которых он встретились, сразу поставили их по разную сторону баррикад, и было бы очень обидно услышать из уст своего кумира смертный приговор, а, похоже, именно этого от него Робеспьер и ждал. Сен-Жюст молча изучал Миру взглядом, а она в ответ во все глаза глядела на него. Это был молодой человек выше среднего роста, по крайней мере на полголовы выше Максимилиана. Он был строен, фигура его была точеной, но не астеничной, как у того же Робеспьера; в облике Антуана чувствовались сила и здоровье. Правда, цвет лица у него был несколько желтоватый, а под глазами залегли тени, но, учитывая образ жизни молодого революционера, удивляться не приходилось. Он, как ни странно, не был похож на большинство своих прижизненных портретов, точнее всего его образ воссоздавал бюст, выточенный четверть века спустя. Правда, ваятель довел все линии до совершенства, черты до правильности, свойственной бриллианту, но не живому человеку. Он не был похож на античного героя. Он не был красив по меркам своего века. Чтобы слыть красивым в восемнадцатом веке, нужно было обладать белой кожей, изящным носиком и пухлыми, чувственными губками, и слегка походить на девушку, а на девицу Антуан не походил, но, надо признать — фигурой он был импозантной, хотя и сотканной из всяческих «но». У него были светло-русые волосы, вьющиеся и густые, аккуратно подстриженные, с челкой на прямой пробор. Стрижка модная, но совершенно дурацкая. Брови соболиные, но ровные, а не изогнутые изящными дугами, как того требовали актуальные каноны красоты. Лоб чистый и гладкий, но низкий. Нос хорошей формы, но длинноват. Глаза красивого дымчато-голубого цвета, но небольшие и близко посаженные. Губы средней полноты и точно очерчены, но презрительный изгиб портил их совершенные очертания. За что ни возьмись — везде сквозило некоторое несовершенство, которое с одной стороны спасало его от уподобления статуе, а с другой (ох уж это бесконечное «но») проигрывало по красоте той же самой статуе. Одет он был щеголевато, подчеркнуто чисто и модно, весь он был затянут и застегнут на все пуговицы. И точно так же, как не было изъянов в его одежде, и лицо его совершенно не выражало эмоций, застыв в бесстрастной маске. Только глаза смотрели живо и горячо, свидетельствуя о том, что эта глыба льда таит под своим покровом огнедышащий вулкан. — Что ты умеешь? — без церемоний спросил он. Голос у него был глуховатый, к тому же он сильно проглатывал гласные, как это делают северяне. — В смысле? — Мира на самом деле не поняла вопроса, настолько ей мешал акцент спросившего. — Я тебя умоляю, — закатил глаза Робеспьер. — Что может уметь аристократка? Ну, может, латынь выучила. — Знаешь латынь? — не глядя на друга, подхватил Сен-Жюст. — Кому нужно это добро? — пожала плечами Мира. Заметив вопросительное выражение лица собеседника, она поспешила пояснить. — Я не знаю ни латыни, ни греческого. Изучение этих языков — пустая трата времени. Я говорю на английском, французском и немецком. Я изучала тактику и экономику. Я неплохо разбираюсь в физике и топографии — все эти вещи могут принести практическую пользу. Но если очень нужно, то могу и спеть. Казалось ни Робеспьер ни Барер не поверили — очень уж внушительным казался список, да еще и для женщины, однако Сен-Жюст не повел бровью. — Оставляйте, — коротко бросил он. — Может пригодиться. Его слова звучали как приказ, более того — как приказ, который не обсуждается. И в самом деле, ни один из соратников не стал возражать против решения своего молодого коллеги. —- Ну хорошо, — сдался Робеспьер. — Барер, забери ее и пристрой куда-нибудь. Флорель, я буду ждать тебя в зале заседаний. Он вышел, и как только двери за ним затворились, Антуан обернулся к Бареру. — Ее нужно держать на виду. На всякий случай! В комитете нам не помешает образованный секретарь. Отмой ее и пусть приступает к работе завтра. — Под твою ответственность, — быстро предупредил Бертран. — Само собой, — согласился Антуан. Барер позвонил в колокольчик. — Вызовите экипаж, — велел он просунувшемуся в дверь секретарю и тут же вышел вслед за ним. Мира и Сен-Жюст остались одни. — Помимо всего перечисленного, ты еще умеешь куда угодно влезть без мыла, — насмешливо произнес он, намекая на пламенное восхваление Робеспьера. Мире совсем не хотелось портить отношения с самого начала, но не спускать же... — Что до «влезть без мыла», то тут мне с Вами, гражданин, не тягаться, — мило улыбаясь, ответила она. Может быть, у Сен-Жюста отсутствовало чувство юмора, но остроты ума ему было не занимать и самообладание он мог раздавать нуждающимся. Крылья его носа слегка затрепетали, но больше ничто не выказало его негодования, хотя дерзкие слова привели его в ярость. Вернувшийся в кабинет Барер не дал конфликту развиться до степени болезненной, и Мира, сопровождаемая испепеляющим взглядом Сен-Жюста, поплелась за Бертраном. Она была почти уверена, что злопамятный характер Антуана не даст ей второго шанса. Что ж, она сама все испортила! Знакомство с мужчиной мечты потерпело крах, еще не успев толком начаться. Жесткий экипаж трясся по мощеным улочкам. Сначала Мира смотрела в окно, но потом перестала узнавать места и это занятие ей надоело. — Куда мы едем? — спросила она сидевшего напротив Барера. — Тебя приказано отмыть, — ответил он и не стал вдаваться в подробности. Прошел, наверное, целый час, прежде, чем экипаж остановился. Барер вылез наружу и жестом велел ей следовать за ним. Шагая за мужчиной, она пыталась угадать, что может скрываться внутри довольно невзрачного на вид здания. Оно казалось довольно большим снаружи, но изнутри было еще больше — с фасада открывалась только передняя часть. Войдя же через ворота, они оказались во дворе, со всех сторон огороженном стенами, так что целиком строение представляло собой квадрат. Барер повернул влево и уверенной рукой открыл двери, служившие, очевидно, черным входом, и по этой причине не запиравшиеся. С первых же шагов было ясно — здание использовали в целях весьма специфических. Здесь располагалось увеселительное заведение для плотских утех, довольно известное в Париже. Проще говоря — публичный дом! То, что Барер не был простым посетителем, стало ясно по выражению лица женщины, спешившей к ним навстречу. В нем читались вопрос и услужливость, и подобострастие, и в то же время — свидетельство ее положения в заведении. Она была уже немолода, ее лицо хоть не утратило следов привлекательности, но уже увядало; женщина была без сомнения так называемой «бордель-мамой», управляющей заведением. Менеджером, словом! — Жермена, — обратился к ней Барер. — Нужно позаботиться об этой особе. Женщина поглядела на грязную, дурно пахнущую «особу», которую хозяин подтолкнул вперед, без тени брезгливости. В ее профессии это качество было ни к чему. — Как прикажете, гражданин, — согласилась она. — Девушки внизу. По лестнице Барер спускался хозяйским шагом. Мира где-то читала о том, что гасконцу якобы принадлежал дом терпимости, но только однажды, а к такого рода сведениям она относилась как к категории «одна бабка сказала». Оказывается зря! «Девушки» действительно находились внизу, в подвальном помещении, служившем умывальной. Уже спускаясь по лестнице Мира почувствовала запах хронической влажности, неизменно приправленный отдушкой плесени. Когда они вошли в подвал, в нос ударил сильный запах ароматических масел, которым пользовались обитательницы дома. Душный аромат розового масла, густой, как смола, запах сандала, тяжелый, грязноватый мускус для любителей знойных штучек. Плесень показалась Мирке аппетитнее. Девицы при виде хозяина оживились. Пара из них тут же приняла соблазнительные позы, то ли надеясь очаровать работодателя, то ли доказывая свою профпригодность. — Дамы, — Барер выставил Миру вперед, — надеюсь, у вас достаточно воды, чтобы отмыть даже подобную грязь. — Вам стоит лишь приказать, господин, — отозвалась одна из девиц, в глазах которой читалось горячее желание быть замеченной. — Отмоем, отчистим, отлюбим так, что не вспомнит свое имя. — Сколько раз я просил тебя, Николетт, не называть меня господином, — поморщился Барер. — Господ теперь в Париже нет, мы все — граждане. А насчет последнего.., — он коварно усмехнулся, — желание клиента для вас свято. Хочешь развлечься? — обратился он к Мирке, которую уже принялась оглаживать расторопная Николетт. Ну погоди, мерзавец, подумала Мира и с деланным испугом метнулась из рук проститутки к Бертрану. Она прижалась к нему всем телом, обвила руками и бросила на девиц взгляд волчонка, который под боком у матери не боится скалить зубки. Девки залились смехом. — Похоже в твоих услугах он не нуждается, Николетт, — хохотали они. — Бертран справится с этим делом лучше тебя. Барер оценил изобретательность выпада, но не стал вступаться за свое честное гетеросексуальное имя. Вместо этого он рывком развернул Мирку спиной к себе и, не церемонясь, принялся раздевать ее на глазах у почтенной публики. Когда он потянул ткань рубашки и та неумолимо поползла из штанов наверх, Мирка инстинктивно схватила его за руку. — Впредь не хулигань, — сжалился над ней Барер. — Девушки, это Мина. Вы ее отмойте, а потом как сама захочет. И, отпустив ее, он вышел. Девицы тотчас же обступили ее. — Ты новенькая? — Где он тебя подобрал, такую рвань? — А почему ты стриженная? У тебя вши? — А чем ты болеешь? Вопросы сыпались на нее, как горох из драного мешка, отвечать она не успевала. — Отстаньте, не видите — она стесняется, — вступилась за Миру одна из девушек. — Иди со мной, — позвала она гостью, — там есть свободное место. Она отвела Миру в дальний угол, показала, где набрать воду, снабдила мылом. — У тебя странное имя, — заметила она. — Мина — это Мионетта? — Пинкамина, — ответила Мира, намыливая голову. Новое имя ей нравилось, оно звучало почти как ее собственное, но гораздо романтичнее и отдавало германским эпосом. — А я — Александрия, — представилась девушка. — А это разве французское? — удивилась Мина. Пусть Мина! — Моя мать была из Венгрии, — пояснила та. — Ты ведь тоже иностранка. Мина кивнула, смывая пену. — Англичанка, — отплевываясь, уточнила она. Александрия протянула ей полотенце. Это была девушка невысокого роста, пухленькая, если не сказать — толстушка. У нее были темные кудрявые волосы и живые серые глаза. Видно было, что она уже не совсем молода и ее полнота свидетельствовала о болезненности. Это не была кипящая здоровьем пышка — щеки ее были бледны, круги под глазами и одутловатость портили ее внешность. — Ты худенькая, — сказала она. — Я голодная, — отозвалась Мина. — Найдется тут какая-нибудь еда? — Что-нибудь найду, — обнадежила ее новая знакомая. — Заодно поищу тебе чистую одежду. Судя по всему Александрия обладала хорошим характером и на самом деле хотела помочь. Мина не собиралась ее обижать, но мысль о том, что придется надевать вещи проституток, которые возможно скрывают какую-то заразу, внезапно вызвала приступ брезгливости. — Спасибо, — отказалась она. — Я лучше подожду свою. Александрия в ответ только пожала плечами и окатила намыленную спину гостьи из ковша. Умытую и причесанную Мину завернули в простыню. Так она и предстала перед Барером. — Что за вид? — скривился он, оценивающим взглядом окидывая ее голые плечи. — Ее одежда мокрая, а другую она не берет, — объяснила управляющая. — Ну и черт с ней, — отмахнулся Бертран, от которого уже несло вином. — Заприте только ее, а то еще изнасилует кто. Мину отвели в комнату наверх. Александрия принесла ей еды, а потом она некоторое время бездумно валялась на кровати, наслаждаясь мягкостью матраса, о которой в последнее время забыла и мечтать. Через пару часов ей стало скучно и, раздобыв при содействии своей новой знакомой ножницы, она отправилась в подвал, чтобы привести в порядок ногти. Когда она закончила, уже вечерело, и в заведение стали съезжаться посетители. Все еще замотанная в простыню Мина обнаружила, что ей не пройти наверх незамеченной — на лестницах и площадках то и дело появлялись посторонние мужчины, многие из них были уже навеселе. Не оставалось ничего другого кроме как переждать наплыв клиентов в умывальной.