Дожить до термидора

Тем более, что все выяснилось довольно быстро. Не успела Мина занять свое место, отведенное ей администратором в чернильных кляксах, как над ее головой, словно тысяча громов, прозвучал негромкий глуховатый голос: — Рабочий день секретаря начинается в семь утра. У дежурных — в пять. Барер не сообщил вам? Мина подскочила, оборачиваясь в ожидании разноса, но лицо говорившего не выражало недовольства. Оно вообще ничего не выражало, кроме легкой надменности и пренебрежения. — Ни полсловечком, — ответила Мина, решившая не давать себя в обиду. Сен-Жюст, потому, что это, конечно же, был он, покачал головой, словно его это совершенно не удивило. — Тем не менее, правила действуют для всех. Вам придется задержаться сегодня после окончания рабочего дня. К ним торопливо подошел давешний администратор. — Что-то случилось? — обеспокоено спросил он. — Тебе стоит строже приглядывать за своими подчиненными, Тюилье, — сухо заметил Сен-Жюст. — Некоторым из них настолько нечем заняться, что они даже не считают нужным приходить на службу вовремя. Замечание было справедливо лишь отчасти, поэтому Мина сочла возможным оскорбиться в лучших чувствах. — Да, кошмар, — в тон Сен-Жюсту обратилась она к Тюилье. — А некоторые настолько оборзели, что бегают до ветру в рабочее время. Кстати, где у вас тут расписание для таких дел? Пикировка снова закончилась со счетом 1 : 0 в пользу Мины. Она была острой на язык, не лезла за словом в карман и совершенно ясно было, что к такому раскладу Сен-Жюст не привык и не знал, что с этим делать. С другой стороны, фактически он был прав, и разумнее было бы помолчать, что Мина осознала, как всегда, уже после того, как раскрыла рот. Вторая ее победа снова обернулась для нее поражением. Сен-Жюст недовольно поднял бровь. — У нас невпроворот дел, — с расстановкой произнес он тоном, не терпящим возражений. — Извольте упражняться в зубоскальстве в свободное от работы время. — Конечно, друг, — закивал Тюилье, видя, что Мина снова собирается что-то сказать. — Я прослежу, можешь положиться. Одарив Мину строгим взглядом, молодой депутат удалился по своим делам. — Ему заняться нечем что ли? — возмутилась она. — Не обращай внимания, — примирительно ответил, Тюилье словно извиняясь за поведение соратника. — У Антуана много забот и напряжение портит его характер. Но он может быть весьма милым когда захочет. И Тюилье объяснил, что нужно делать: какие дела подождут, а какие не терпят отлагательства, попутно не забыв упомянуть, где можно недорого перекусить и даже переночевать, если задержишься. Он оказался весьма милым и разговорчивым. Родом он был из Суассона, оттуда же был знаком с Сен-Жюстом, стараниями которого, собственно, и попал в Париж. Антуану требовался дельный и надежный человек, а Виктор Тюилье был именно тем, кто нужен. О своем более успешном земляке он отзывался с нескрываемым восхищением, хотя по обходительности и приятности в обращении давал сто очков вперед. Мина обрадовалась — в паре с таким человеком как Тюилье будет приятно и легко работать. И вообще жизнь налаживалась! У нее была работа, зарплата, новый гардероб, собственное койкоместо... Еще месяц назад о таком она могла лишь мечтать. Правда, ее немного смущала мысль о том, что придется жить под одной крышей с Барером. В случае с Маратом она была под неусыпным дозором Симоны, сейчас же чистоту нравов блюсти было некому, так как ни жены ни сожительницы у Бертрана не было. Мина хорошо помнила инцидент первой их совместной ночи и с огромным удовольствием перебралась бы в отдельное жилье, но она честно отдала полученное за неделю жалование и не рассчитывала на свободные средства в ближайшее время, так что об аренде собственного угла нечего было и думать. Хотя сожительство это на поверку оказалось не таким уж ужасным. Чтобы не нарываться на бесконечные придирки Сен-Жюста она приходила на службу как можно раньше, а уходила позже всех, а когда возвращалась домой Бертран либо отсутствовал, либо был занят. На первый взгляд он Мине, мягко говоря, не приглянулся, но порой стоит посмотреть во второй и в третий раз. Вел он себя прилично, вежливо, когда позволял себе выпить, то знал меру. У него то и дело заводились какие-то любовные интрижки, но женщин он домой не водил — щадил чувства соседки. В бытовых вопросах он оказался человеком весьма великодушным, сказывалась былая выправка. Ему не по нутру было показное чванство, но он категорически не собирался экономить на уровне жизни, ни своем, ни своего окружения. Когда Мина попросила разрешения оставить себе часть жалования чтобы купить еды, он даже слегка обиделся. — Ты серьезно думаешь, что я разорюсь, если накормлю тебя? — самолюбие его было явно уязвлено. — Не хочу быть в тягость, — пожала плечами Мина. — Ты спишь в моей кровати. Ты с утра на час занимаешь ванную. При тебе мне приходится вести себя прилично даже когда не хочется. О, да! Ты действительно все усложнишь, если раз в неделю мы поужинаем вместе. — И как ты все это терпишь? — усмехнулась она. — Мне это зачтется в счет отпущения грехов, — не моргнув глазом, срезал ее Барер. — Только придется нанять кухарку, а это уже проблема. — Зачем кухарку? — предложила Мина. — Я и сама могу. Бертран поглядел на нее с подозрением и, кажется, ни на минуту ей не поверил, но возражать не стал. На следующий день он раздобыл продуктов. — Кухня внизу, — сообщил он. Готовить Мина умела. Не любила, но к вопросу подходила основательно, да и опыт имелся. А Барера кулинарное искусство соседки повергло в такое изумление, что он даже забыл спросить, где она всему этому научилась. Сама Мина считала себя посредственной кухаркой и, скорее всего, Бертрана поразило несоответствие ожидаемого и действительного. Зато эксперимент как-то сам собой решил вопрос взаимозачета — он добывал провизию, она готовила. Бертран стал чаще появляться дома. Сначала из любопытства он заглядывал на кухню, потом стал брать с собой бумаги и заниматься делами прямо там же, изредка поглядывая, как деловито Мина обращается с кухонной утварью. Убежденный холостяк, он ловил себя на мысли, что ему нравится присутсвие хозяйки в доме, да и какой мужчина не оценит, когда женщина вкусно готовит, оправдывал он себя. Уверенные движения Мины, кипение, шипение, запахи, звуки — все это не отвлекало, а наоборот наполняло его существо умиротворением, и эта обретенная гармония нравилась ему все больше. Кроме того, Мина не досаждала ему болтовней, а если говорила, то толковые вещи. — Ну пойму я тебя, — расслабленно сказал он однажды после ужина. — Повадками ты чистая аристократка, а с черепками управляешься словно всю жизнь у печки простояла. — Невелика наука, — отмахнулась Мина. — Тут главное не бояться. — А ты во всем, погляжу, смелая, — то ли всерьез, то ли с иронией заметил Барер. — Это не так. Например, — она скривилась, словно раскусила лимон, — избегаю встречаться с Сен-Жюстом. К бабке не ходи — придерется на пустом месте. Я его просто боюсь уже. — Не того боишься, — голос Бертрана поменял оттенок; теперь в нем убавилось насмешливости, зато появились предупреждающие нотки. — Сен-Жюст ведь лишь вторит своему кумиру. — Ты имеешь в виду Робеспьера? Если честно, Максимилиан не производит впечатления человека, от которого многое зависит. — Ты не знаешь Максимилиана так, как я, — серьезно возразил Барер. — Собственно, ты вовсе его не знаешь. Он — талантливый манипулятор. Скорее всего, Бертран был прав, но сейчас это не имело отношения к происходящему, так как Робеспьер делал вид, что Мины не существует. Зато Антуан буквально не давал ей спокойно вздохнуть. Она приходила затемно и уходила позже всех, старалась изо всех сил, но он таки находил за что ее раскритиковать в очередной раз. Если сегодня она писала слишком мелко так, что «читать приходилось с лупой», то назавтра он упрекал исправившуюся Мину в разбазаривании бумаги и чернил. То она заявлялась слишком рано и нарушала смену, то опаздывала аж на две минуты, в то время как ее «обыскались». Возразить на такие придирки чаще всего было нечего, приходилось проглатывать неприязненное поведение. И сначала она действительно терпела и молчала, но это как будто еще больше раззадоривало Сен-Жюста. К тому же долгосрочная терпеливость не входила в число ее достоинств и к концу второй недели она начала огрызаться. После каждой разборки она честно пыталась учесть свои промахи и зарекалась держать себя в руках, но совершенство в глазах Сен-Жюста было представлено им самим, а она будто бы не заслуживала доброго слова. При этом он довольно сносно обращался с прочими подчиненными, и от этого терпение Мины давало еще большие сбои. Она, конечно, догадывалась, что ноги этого противостояния растут из злопамятного характера Антуана и ее неумения держать язык за зубами, и понемногу начала отчаиваться, что это вообще можно исправить. Работа переписчика, которую ей доверили, не нравилась ей совсем. Она требовала усидчивости и совершенно исключала импровизацию. Для натуры активной и деятельной это была сущая каторга, но Мина крепилась изо всех сил. Иногда она позволяла себе немного отредактировать тексты, попадавшие к ней на переписку, но делала это неприметно, лишь добавляя оборотам гладкости. Это сходило ей с рук, так как редакции были удачны, но однажды это просто обязан был кто-то заметить. В тот день она чуть не проспала, засидевшись накануне допоздна. Она не успела позавтракать и предвкушала голодный день. Правда, ей удалось прошмыгнуть на место незамеченной, и она уже было решила, что на сегодня пронесло, но буквально в ту же секунду на стол перед ней упала папка с докладом, который она переписывала вчера. — Вы что себе позволяете? — ледяным голосом спросил Сен-Жюст. Мина тяжело вздохнула. — Что не так на сей раз? — как можно вежливее спросила она. — Текст моего доклада изменен, — брови Антуана сошлись на переносице. Это было правдой. Доклад Сен-Жюста касался вопросов реорганизации армии. Это была работа весьма актуальная, дельная и детальная, предлагавшая конкретные решения текущей ситуации на фронтах. Французская армия была обескровлена, децентрализована и разлагалась изнутри. Сен-Жюст предлагал объединить регулярные войска с отрядами наемных солдат, дать рядовым право самим выбирать две трети командования, делегировать представителей законодательства в армии для обеспечения прав солдат и защиты их от произвола вышестоящих чинов, обязать институт армии подчиняться революционному правительству. Автор подробно разложил на составляющие все необходимое, он действительно болел душой за революционную армию. Однако, в силу объема документа, некоторые места оказались недостаточно убедительными, можно было выразиться лучше, усилить эффект. И она не удержалась! А он заметил! — Признаюсь, пара оборотов изменена, — развела руками Мина. — Но смысл остался прежним. — Но это не мои слова! — возмущался Антуан. — Хотелось как лучше, — ей надоело с ним ругаться, к тому же, это бессмысленно, он все равно вывернет дело в свою пользу. — Вам поручили, — губы Сен-Жюста сжались в тонкие ниточки, — переписать то, что дают а не заниматься самодеятельностью. Содержание — не вашего ума дело! — Моего ума, — разозлилась она, — хватит на дела посложнее, чем переписывать чужие каракули, которые иной раз и разобрать нельзя! — Дело нужно делать ответственно, — Сен-Жюст действительно писал как курица лапой, но и не виду не подал, что его смутило замечание, — или не делать его совсем! «Мымра!» — возопил внутренний голос Мины. — Я работал над этим докладом неделю! — он был очень зол. — Вложил в него частицу себя и мне не нравится, когда кто-то самовольно меняет то, что я там написал. — Да вам вообще ничего не нравится, как дойдет до меня, — Мина понимала, что ей скорее всего придется раскаяться в сказанном, но ее прорвало. — Удивительно, правда? Вам не нравится моя дисциплина, не нравится как я пишу, хожу, говорю... У вас найдется для меня тысяча колючек, каждый день новая. И, тем не менее, вы продолжаете пользоваться моими услугами, хотя в вашем распоряжении человек двадцать переписчиков. Может, остановите свой выбор на ком-нибудь менее бездарном? Кто не будет совать свой нос в то, что ему не по умишку? Если бы между ними сейчас оказался стог сена, то он неминуемо бы вспыхнул бешеным белым пламенем. Мина и Антуан глядели друг на друга испепеляющими взглядами, и если бы Сен-Жюст пожелал, то это был бы ее последний день службы при комитете, а может быть и вовсе последний. В канцелярию заглянул Филипп Леба. — Антуан, ты идешь? — обратился он к коллеге. Сен-Жюст моментально взял себя в руки. — Иду, — бросил он и снова повернулся к Мине. — Найдите мне мой черновик и принесите в зал заседаний. Через полчаса мне нужно зачитать доклад. — Слушаюсь, — процедила Мина. Он вышел, а она со злости пнула мусорное ведро. Она не хотела его видеть! И это человек, которого она столько лет слепо обожала? Мелочный, придирчивый, злопамятный, тщеславный! Чувства юмора — ноль, самокритики — ноль, такта нет и в помине, боже, ну и мудак! Дайте два!