Дожить до термидора

Как назло, накануне ночью по канцелярии прошел барабашка и заигрался с нужным документом. Мина перевернула все вверх дном, и на дне, конечно же, нашла искомое, однако, к тому времени, когда она принесла черновик в зал заседаний, все уже собрались. Обычно члены комитета сходились позже, но сейчас экстренная ситуация требовала незамедлительного решения. Сен-Жюст зачитывал доклад. Когда Мина потихоньку положила рядом с ним папку, он зло блеснул на нее глазами, но говорить не перестал и собственный текст не взял. Она хотела, было, выйти, но Барер знаком велел ей сесть и передал протокол. Тут только Мина заметила, что в зале нет секретаря. Антуан говорил горячо. Дельно. По-существу. Текст в редакции Мины в его подаче приобретал ту силу убеждения, которая заставляла окружающих слушать, затаив дыхание. Ни один из коллег не попытался его перебить, а когда он закончил, его наградили рукоплесканиями. Мина внезапно поняла, за что его прозвали Антиноем и приравнивали к античным героям — он действительно был прекрасен в этот момент; в образе его не осталось и намека на ту зануду, которая изводила Мину упреками. Сен-Жюст был человеком действия, он томился от кабинетной работы. Лишь имея простор для реальных дел, получая возможность двигать процесс не на бумаге, а в жизни, он становился самим собой, лишь тогда его мелочность превращалась во внимание к деталям, придирчивость — в дисциплинированность, а тщеславие, сбросив ставшую ненужной скорлупу, вырастало в масштабность замыслов и отвагу их воплощать. Мина непременно залюбовалась бы им, не будь ее самолюбие уязвлено. Он отчитал ее, как девчонку, а сам даже не прикоснулся к оригинальному тексту. Конечно, ему аплодировали бы и так, но, принимая во внимание ее причастность к его речи, она чувствовала, что не заслужила утреннего разноса. Она дописала протокол и положила было перо. — Это не все, коллеги, — заявил Сен-Жюст, когда восторги стихли. После того, как Дюмурье предал Революцию, все завоевания на границах с Бельгией пошли прахом. В игру вступила Англия — и французским войскам пришлось отступить, теряя с таким трудом завоеванные позиции. Северная армия была обескровлена, поставки провианта становились все затруднительнее, а линия обороны растягивалась. Похожая ситуация создалась и на других фронтах, но там хотя бы обстояло благополучно с численностью солдат... — Положение таково, что численность бойцов Северной армии критично низка. Мы пока удерживаем собственные границы, но угроза прорыва велика. Еще немного и мы будем вынуждены отступать, отдавая врагу нашу территорию. Необходимо укрепить север, перебросив туда часть Эльзасской армии. — Но ведь так мы оголим Восточный фронт, — возразил Карно, считавшийся в комитете лучшим специалистом военного дела. — Тогда наступления австрийцев не избежать. И какая разница, где терять линию границы? — На данный момент Восточный фронт не представляет главной угрозы, — ответил Антуан. — Ничего себе «не представляет»! Ты разве забыл, что в Эльзасе сильнее всего поддерживают жирондистов? Что там полно тайных роялистов? Стоит иностранным войскам перейти в наступление, и нам придется иметь дело с контрреволюцией. Завязался спор. Из присутствующих лишь Леба поддержал Сен-Жюста. Карно и Ленде были настроены решительно против. Робеспьер, плохо разбиравшийся в военном деле, молчал, Барер тоже. Мина, конечно же, не надеялась, что ее выслушают. Она даже не чаяла, что ее в этом гвалте услышат, но неожиданно даже сама для себя подала голос. — Сен-Жюст прав! — громко сказала она. — Северный фронт представляет собой наибольшую угрозу и именно тут нужно сосредоточить силы. Она встала, чтобы ее было видно всем. Робеспьер метнул на нее удивленный взгляд из-под очков. — Сен-Жюст прав, — повторила она. — Вы столько говорите о политике, что забываете о хлебе насущном, а ведь экономика не менее важна. Восточная армия закрывает границы, вдоль которых нет крупных городов. Линия фронта проходит через деревни, экономический центр региона лежит глубже. Даже если австрийцы захватят пару деревень, на ситуацию в регионе это никак не повлияет. — Но в этих деревнях живут французские граждане, — возмутился Ленде. — Их перережут как куриц! — Эти французские граждане, — возразила Мина, — говорят на смеси французского и немецкого. У половины из них есть родня по ту сторону границ, а у второй половины —австрийские жены и мужья. Это значительно смягчит удар. — Это вообще кто? — Карно удивленно оглядел коллег, указывая на Мину. — Разрешите представиться, гражданин, — безбоязненно глядя на спросившего, отозвалась она. — Я — здравый смысл! Совершенно очевидно, что мы незнакомы! Барер подавился смехом, Леба и еще некоторые разразились хохотом, Робеспьер прикрыл ладонью тонкие губы, даже по лицу Сен-Жюста пробежала тень улыбки. Мина шагнула к карте. — Экономика северного региона и снабжение армии напрямую зависит от торговли с Гентом. Что мы видим? Армия, на время отвоевав бельгийские территории, отступает к исходным позициям, а вражеская армия отсекает сухопутные торговые сообщения. Остается мореходный путь, но мы знаем, что Англия тоже в игре. В сложившейся ситуации атака англичан с моря — вопрос времени и времени скорого. Если Франция потеряет Дюнкерк, то выход к морю накроется медным тазом. Французские деньги катастрофически теряют в цене, что же будет, когда разрушится один из немногих уцелевших источников национального дохода? Когда у людей не будет хлеба? Нас ждет голодное восстание того самого народа, во имя которого идет война, и по сравнению с ним контрреволюция покажется прогулкой по цветущей лужайке. Франции не нужна еще одна Вандея. Северные границы нужно удержать любыми средствами. Пусть даже ценой потери пары французских деревень на востоке, но Дюнкерк должен устоять. Даже если бы она разделась догола и сплясала на столе, ей, наверное, не удалось бы достичь того же эффекта, что сейчас. Члены комитета смотрели на нее с изумлением, Робеспьер с интересом, а Барер с любопытством. Мина искоса глянула на Антуана, стоявшего по другую сторону карты. У того было по-прежнему серьезный и сосредоточенный вид, но то ли от удивления, то ли еще почему, он забыл придать лицу обычное презрительное выражение. Он пристально разглядывал Мину и она внутренне сжалась, готовясь вновь услышать, что это не ее забота. — А ведь все верно, коллеги, — произнес наконец Барер, который чаще других выступал в роли арбитра, коли дело доходило до споров. — Будем голосовать. Кто за то, чтобы одобрить предложение Сен-Жюста? За исключением воздержавшегося Карно, предложение одобрили все. Незамедлительно был составлен план переброски военных частей между армиями, подписан мандат ответственным за маневр. Сен-Жюст требовал своего назначения на линию фронта, но Робеспьер не хотел слушать его доводов — Антуан был нужен ему в Париже. Наконец заседание закончилось. Сопровождаемая любопытными взглядами, Мина вернулась на свое место. Насколько бурным выдалось утро, настолько безмятежным оказался остаток дня. Наверное, впервые с момента своего появления в комитете она занималась своим делом спокойно и никто ее не дергал, не шпынял. В таких условиях работа спорилась, время летело быстро; она и сама не заметила, как наступил вечер. Сослуживцы один за другим разошлись по домам, а Мина все сидела за бумагами и наконец осталась совершенно одна. Она зажгла свечу когда света из окна стало недостаточно и отложила готовые дела в сторону. Ровное пламя свечи внезапно дрогнуло — кто-то вошел в помещение. Мина мельком глянула на вошедшего и скрипнула зубами — на пороге виднелась высокая фигура Сен-Жюста. Наверняка пришел с какой-нибудь гадостью и это точно не потерпит до утра! — Я не знал, что вы еще здесь, — сказал он. — Обычно в это время тут уже никого не бывает. — А мне кажется, что я тут живу, — буркнула Мина так, чтобы он не расслышал, но слух у Антуана был поистине рысий. Он усмехнулся. — Вам не следует задерживаться так поздно. Вы не выспитесь, а от этого портится цвет лица. Он подошел и поставил на стол свечу, с которой пришел. Сразу стало светлее. — И мужья обычно становятся недовольны, — ни к селу ни к городу продолжал он. — Я не сплю с Барером, если вы на это намекаете, — вступилась за свою репутацию Мина. — Я постараюсь ему сочувствовать, — Сен-Жюст шутливо склонил голову. — Вы что-то хотели? — она попыталась вывести разговор из скользкого русла. — Я хотел поблагодарить вас, Пинкамина, — серьезно ответил он, садясь. — Ваша поддержка была весьма кстати. Мина пожала плечами. — Вот уж не ожидала, что вы запомните мое имя. — Пинкамина Диана, — сказал Антуан. — Я помню. Какое вам милее, я буду называть вас как вам нравится? Когда это не раскроет ваше инкогнито, разумеется. — Все называют меня Миной. Я привыкла, — она даже немного смутилась. Почему-то в темноте пустой канцелярии такой тривиальный вопрос прозвучал слишком интимно. — Мина, — протянул Сен-Жюст. — Хотел бы я знать, что вы скрываете. Мина дрогнула. — Мы все что-то скрываем, гражданин... — Антуан, — поправил ее Сен-Жюст. — Мне не нравится. — У вас есть выбор, — щедро предложил он. — Мы все что-то скрываем, Луи, — повторила Мина, глядя ему в глаза. Он немного подался вперед, сверля ее взглядом почерневших в полутьме глаз. — И все же вы знаете больше, чем говорите. — Я занимаюсь монотонной работой, которая не предполагает болтливости, — уклончиво заметила Мина. — Может быть, в этом дело? — Может, — кивнул Сен-Жюст, возвращаясь на место. — Но это спокойная жизнь. Неужели она вам не по душе? — Так же, как и вам, — Мина выдержала его взгляд. Антуан улыбнулся. На этот раз улыбнулся по-человечески. В его глазах блеснул озорной мальчишеский огонек. Это была мимолетная искра, росчерк падающей звезды на ночном небе, но у Мины потеплело на сердце. Вот что, по-видимому, имел в виду Тюилье, когда утверждал, что Антуан умеет быть обаятельным. Впрочем, лицо Сен-Жюста тут же приняло обычное строгое выражение. — Что-то есть в вас, Мина, что заставляет верить вам, — серьезно сказал он. — Не исключено, что мне придется пожалеть о своем доверии, но я стараюсь по возможности отдавать долги. Вы помогли мне, и я помогу вам, чем будет в моих силах. Что бы вы хотели делать по-настоящему? Мина задумалась. — Вы ничем мне не обязаны, гражданин, — сказала она наконец. — Злитесь на меня? — вопрос не звучал вопросительно. — Да кто я такая! Просто не хочу, чтобы завтра вы пожалели о своем порыве. — Предпочитаете жалеть о собственной излишней щепетильности? Мина промолчала. — Я знаю, я вел себя по отношению к вам отвратительно, и скорее всего так будет и впредь. У вас полно недостатков, которые мне трудно игнорировать, но я привык оценивать людей по их деловым качествам, а сегодня я почувствовал в вас силу и способности, которыми не каждый мужчина может похвалиться. Которыми я сам не могу похвастаться. — Уверена, кое-кто не разделяет вашей скромности. — Вы про Робеспьера? — А разве вы не поддерживаете его безоговорочно? — Так говорят, — Антуан прищурился. — Но здравый смысл и рабское послушание — вещи разные. Я далеко не всегда учитываю мнение Максимилиана. А самое обидное, что он почти всегда оказывается прав. — Значит, окажется прав и на мой счет, — подитожила Мина. — Будьте благоразумны — оставьте все как есть. Сен-Жюст вздохнул. Сладить с этой упрямицей оказалось не так-то просто. Она доказала, что ее не сломить плохим отношением, но и на ласковое тоже не велась. В глубине души кольнуло раздражение — он не любил, когда ему возражали. По большому счету он редко сталкивался с сопротивлением. Он вырос в маленьком провинциальном городке, где каждый был виден как на ладони и никто не мог скрыть свое истинное нутро. Его семья была уважаемой и зажиточной, и маленький Антуан был избавлен от необходимости с малых лет заниматься непосильной работой, чтобы помочь семье прокормиться. У него была возможность получить образование, а также полно свободного времени для шалостей. Его отец был довольно строгим человеком, но к тому времени, когда он умер, Антуану не было и десяти лет. С самого юного возраста этот мальчик проявлял задатки разбойника, а когда не стало того единственного члена семьи, который хоть частично мог держать его в узде, то — гуляй, рванина; с мальчишкой вовсе не стало сладу. Он рос в окружении женщин и, будучи бандитом смышленым, очень скоро научился разбираться в человеческой натуре и нажимать на нужные клавиши для достижения собственных корыстных целей. Мать, сестры и тетки не чаяли в нем души. Он был хорош собой, красноречив, убедителен и обычно люди, а уж женщины в особенности, охотно исполняли его желания. А он, конечно же, этим беззастенчиво пользовался и слово «нравственность» не входило в его лексикон. Позже, гораздо позже он пришел к нему, и оно наполнило его жизнь без остатка. Однако, способность видеть людей насквозь тоже осталась с ним навсегда. С другой стороны он и сам был редкостным упрямцем, неохотно сдающим однажды занятые позиции, поэтому поведение Мины по крайней мере было ему понятно и даже вызывало уважение. И все же он сам не мог себе объяснить, что заставляет его убеждать ее. Желание настоять на своем? Неспособность смириться с непокорностью? Любого другого он давно бы послал лесом, не хочешь — не надо. Но вот он сидит рядом с ней и уже темнота сгустилась за стеклом и свеча заметно оплыла и он чувствует, что его присутствие ее стесняет, но что-то удерживает его, мешает встать и уйти. Что? Сен-Жюст внимательно разглядывал Мину. Не красавица, угловатая, широкоплечая, с нелепо стриженными волосами, острым носом... Внешне это был совершенно не его типаж. Правда, у нее были замечательно красивые глаза — огромные, живые, блестящие. Сейчас в темноте комнаты при мягком свете свечи они казались глубокими, как лесные озера. В них читался ум и сообразительность, а чем старше становился Антуан, тем больше он ценил в людях эти качества, тем меньше его увлекала физическая красота. Он отвел взгляд. — Я помню те месяцы, когда неизвестный никому, я был снедаем желанием самую жизнь свою положить на дело революции. Я всегда буду благодарен Робеспьеру за ту поддержку, которую он оказал мне. Не отвергайте руку помощи из гордости, Мина. Я подаю ее от чистого сердца. Он действительно протянул руку и накрыл ладонью ее запястье. Его рука была горячей, даже неожиданно горячей, настолько прочно за ним закрепился образ хладнокровной статуи, а движение — решительным, и Мина почувствовала, что сдается. — Дайте мне время подумать, — сказала она. — О чем? — удивился Антуан. — Как эффективнее нажиться на вашем предложении. Он улыбнулся еще шире, чем прежде, обнажая ровные здоровые зубы. — Значит, мир? — спросил он по-прежнему удерживая ее руку. — Надолго ли? — с сомнением в голосе отозвалась Мина. Его прикосновение было и приятно и жгло, и с одной стороны она радовалась их примирению, с другой — сознавала, что оно неминуемо временное... Он словно почувствовал ее колебания и убрал руку. — Не могу обещать, — шутливо ответил Антуан. — Не сдержу слова. — Мечта, а не начальник, — не удержалась от колкости Мина. Сен-Жюст тихо засмеялся, крутя головой. Он взял свечу и направился к выходу. — Завтра к семи, — напомнил он уже у дверей. Ну а куда девать натуру? Кто занудой родился, тот занудой и умрет.