Дожить до термидора

Антуан внимательно глянул на товарища. — С чего ты это взял? — спросил он. Максимилиан потер переносицу, на которой виднелись вмятины от очков. — Я бы хотел уметь это тебе обьяснить. Но не могу. Я чувствую, что с ней что-то не так, а вот что именно, не имею представления. И он обратил на Сен-Жюста взгляд светлых близоруких глаз. Антуан прислушался к себе. Он не знал, как это получалось. Это выходило само собой. Их дружба с Робеспьером возникла внезапно, словно вспышка, словно искра от соприкосновения двух камней. Они были очень разными по своей природе — недоверчивый и дотошный Максимилиан являл собой полную противоположность деятельному и нетерпеливому Антуану, но их связывало непостижимое чувство внутреннего единения, родившееся в тот миг, когда они впервые встретились. Эта связь крепла по мере того, как они сближались, и порой один еще не успевал додумать, а второй уже озвучивал мысль. Они понимали друг друга без слов; Сен-Жюст сознавал, что его наставник располагает куда большим опытом, а Робеспьер ценил незашоренность своего молодого соратника. Они привыкли безусловно взаимно доверять, ведь, веря один другому, они фактически верили сами себе. Антуан и сейчас не сомневался в искренности друга и, все же, не почувствовал привычного отклика, и это его насторожило. — По-моему ты преувеличиваешь. Ведь ее личность установлена. Максимилиан кивнул. — Она тебе нравится? — вдруг спросил он. Антуан даже опешил от неожиданности. — Нет! — ответил он. — Что это тебе в голову взбрело? Робеспьер неопределенно пожал плечами. — Ты ведь еще молод, а она симпатичная. — Мина? — Сен-Жюст не смог сдержать улыбки. — Она умна и способна, но точно не красавица. - Но ведь красота — не главное! — Для нас с тобой — возможно. Но она женщина. Кроме того, ты знаешь, что меня не занимают подобные глупости. Я выбрал свою дорогу в жизни, для женщины она слишком тяжела. Максимилиан покорно вздохнул. — И, все же, я прошу тебя — будь осторожен. Антуан мягко положил руку на его плечо. — Сила обстоятельств — великая вещь! Она приводит нас к последствиям, о которых мы и не задумываемся. Не бойся ничего, друг мой. Бояться — глупо! Робеспьер только качнул головой в знак согласия. Антуан подозревал, что ему не удалось убедить товарища, и тот остался при своем мнении, но решил не развивать больше эту тему, почему-то оказавшуюся для Максимилиана такой болезненной. Тем более, что других забот хватало, и действовать нужно было максимально быстро. Барер тоже не мешкал. Он без проволочек уладил формальности, снабдил Мину нужными документами и пропуском в архив. Пока Мина отбирала нужные бумаги, он взял на себя тяготы, связанные с экипировкой. И если с сопровождающей особой все было ясно сразу же (Мина выразила желание ехать с Александрией), то вещевой вопрос проституткам доверить было нельзя — тут требовался более тонкий вкус. Вернувшись в квартиру, Мина обнаружила целый ворох всевозможных юбок, корсетов, шемизеток и оборок. Барер оказался прав — прилично одеть даму было дорогим удовольствием. Мина просто в ужас пришла от всей этой сбруи, а ведь это было лишь самое необходимое. Пока она в отчаянии перебирала тряпки, пытаясь сообразить, что к чему приладить, Бертран озадаченно тер бровь. — Чего-то не хватает! — озабоченно протянул он. — Да неужто! — с иронией отозвалась Мина, но тот уже шел к секретеру, выуживая из его недр небольшую шкатулку. — Что отличает знатную женщину от всякой иной? — спросил он. — Сейчас мне приходит в голову только, что у них общего, — почесала лоб Мина. — А ты еще и пошлячка! — радостно заметил Барер. — Сделаю вид, будто до меня не дошло. Потому, что я имел в виду вот что. С этими словами он открыл перед ней шкатулку, обнаруживая ее содержимое. Он развернул Мину спиной к себе, так, чтобы она могла видеть свое отражение в зеркале на стене. Открыв футляр, он вынул украшение — жемчужное ожерелье; ослепительно белый ряд жемчужин, ровных, идеальных по форме — наверняка оно стоило целое состояние. Он застегнул украшение на ее шее, любовно расправляя на лацканах редингота. — Где ты его взял? — удивилась Мина. Бертран как-то неопределенно пожал плечами. Ясно, могла бы и не спрашивать. Головы аристократов летели как перья с линяющей птицы, а их имущество переходило в предприимчивые руки экспроприирующих экспроприированное. Конечно, не все пользовались предоставившейся возможностью легкого обогащения, многие искренне боролись за идею, но таких было мало. Большинство — слаб человек и падок на звон монеты — не могло устоять перед соблазном и Бертран не отставал. Не тот был Барер человек, чтобы упускать то, что само к тебе в закрома идет, это же не Робеспьер, кичившийся своим бессребренничеством. Ничего нового под луной, вот и верь после этого причитания «Как люди жили! Как тонко чувствовали!» Конечно, украшение могло принадлежать семье самого Барера, вот только не торопился он расставить точки над «i». Его молчание лишь укрепило Мину в уверенности — вещь конфискованная, иными словами - ворованная и в частной квартире ей делать нечего, ее место в казначействе. Она оглядела свое отражение в зеркале. Украшение было невозможно красивым, хоть и выглядело странно поверх мужского платья. Мина непроизвольно дотронулась до жемчужин кончиками пальцев и тут только заметила, что Бертран притих и смотрит на нее как-то странно. В его обычно остром взгляде читалось нечто, похожее на мягкость и приязнь, смешанные с любопытством и сопротивлением собственной причуде. Впрочем, стоило Мине пошевелиться, как это выражение мгновенно улетучилось. — Тебе идет, — произнес он, слегка смутившись. — Кому-то - нет? — улыбнулась Мина. — Я слышал, чтобы носить жемчуг, нужно иметь идеальные зубы, — он никогда еще не разговаривал с ней с такой теплотой в голосе, но, не чувствуя сопротивления, ничего не мог с собой поделать. — Думаю, ты можешь носить безбоязнено. Нежность в его голосе обеспокоила Мину. Она сняла украшение. — Не стоит держать его на виду, — сказала она, возвращая ожерелье. — Мне пора собираться. Вечер, ночь и утро следующего дня она провела с Александрией и ее товарками. Девицы намыли и наполировали ее по последнему слову современных технологий. Всю ночь она вертелась, проклиная папильотки и того, кто их выдумал, а наутро ее нарядили в платье цвета резеды, нарумянили, подкрасили губы, подкололи короткие кудри шпильками, украшенными фальшивым жемчугом, завязали на шее бархотку. Глядя на себя в зеркало, Мина поразилась перемене. Она уже привыкла к себе в образе мужчины и смирилась с тем, что конкурс красоты ей не то что не выиграть — фейс-контроль в зрительный зал не пройти, и покраснела от сознания, какой хорошенькой женщиной она может быть, если ее принарядить. И это не было ее субъективное мнение. Секретарь в комитете даже забыл спросить кто она и куда направляется. Мина блеснула на него улыбкой, отчего щеки ее украсились ямочками, проворковала, что она к Бареру, мысленно гадая, узнал ли он ее в новом облике. Похоже, что нет! Но помощь ей была не нужна, она быстро поднялась на нужный этаж, сопровождаемая заинтересованными взглядами проходивших мимо мужчин. В кабинете Барера не оказалось, тогда она направилась в общий зал. Открыв дверь, она поняла, что явилась невовремя — мужчины что-то горячо обсуждали, но отступать было поздно, и она шагнула внутрь. Спор как-то сам собой сошел на нет, все повернули головы в ее сторону и воцарилась такая тишина, что было слышно, как о стекло бьется вялая осенняя муха. Эро де Сешель хищно прищурился, раздув ноздри (он еще не забыл давешний инцидент в борделе), Филипп Леба смотрел на вошедшую как малыш разглядывает яркий леденец, Робеспьер поджал губы, а Барер наоборот глядел на нее, раскрыв рот. — Э-э-э… Есть кто живой? — откашлялась она. Бертран уставил на нее оба указательных пальца. — Вот так и ходи! — выдохнул он. Позади нее послышались быстрые шаги — вошел Сен-Жюст. Окинув взглядом немую сцену и ее виновницу, он почему-то нахмурился. — Мы выезжаем через час, — сказал он, подавая Бареру на подпись какие-то бумаги. — Я готова, — отозвалась Мина. Антуан кивнул и вышел той же торопливой походкой, что и вошел. Перспектива путешествовать в компании Мины его явно не радовала, впрочем тут его вынужденная спутница была с ним солидарна. Почему — на этот вопрос она не имела толкового ответа. Казалось бы, возможность оказаться с предметом своих мечт один на один должна была привести ее в восторг. Даже отринув предшествующие обстоятельства, нельзя было не признать что многие желали бы оказаться на ее месте. Антуан был молод, красив, умен, воспитан, занимал видный пост и восторженные поклонницы разобрали бы его на сувениры, представься им такой случай. А вот ей случай представился, но радости она не чувствовала, как от пресловутых шариков.* В его присутствии ей было неуютно то ли от недоверия к самой себе и страха, что вот сейчас у нее задрожат и подогнутся колени и вскроется, что она его грязно жаждет (шутка ли — столько лет практики вожделения покойника!), то ли от не так давно приобретенного рефлекса ожидать от Сен-Жюста одних гадостей и быть постоянно на стреме, чтобы вовремя дать отпор! Антуан ведь прекрасно сознавал свою значимость и вес в обществе, а характеру его было свойствено пытаться подавить волю окружающих. Давления же Мина категорически не переносила, это рождало закономерное сопротивление, а оно всегда отнимает силы, которые можно было бы употребить в мирных целях. И, да, она чувствовала, что Антуан обладает более твердым характером, решительностью и настойчивостью, которые, пожелай он того, сломили бы ее самый яростный отпор — сопротивляться Сен-Жюсту, однажды задавшемуся целью, было сродни борьбе с волной цунами. Все эти факторы совокупно как-то вгоняли в тоску. Однако, не имея возможности избежать совместного путешествия, она решила по крайней мере минимизировать стресс и провести время за изучением материалов, касающихся внешней политики Питта и таинственного барона де Батца. Усевшись в экипаж, она тут же принялась за дело. Сначала они путешествовали второем. Александрия, весьма впечатленная персоной спутника, предприняла пару попыток возбудить его интерес, но Антуан отзывался весьма нелюбезно — к женщинам ее рода занятий он испытывал брезгливость, которую с трудом скрывал. Потерпев поражение, Александрия выразила желание ехать в сопровождении багажа. — Не бросай меня с ним! — зашипела Мина, когда на ближайшей остановке ее новоиспеченная горничная пересаживалась в другой экипаж. — Глупая, чего ты боишься? — пожала та плечами. — Он меня нервирует. — А ты повторяй про себя, что это всего лишь красивый мужчина. — Он не мужчина, он — воплощение революционного духа! — возразила Мина, но ее доводы не подействовали и дальше ей пришлось ехать с Антуаном вдвоем. Некоторое врямя они путешествовали в молчании. — Что-то у меня не сходится, — сказала наконец Мина, выныривая из бумаг. — Что именно? — осведомился Антуан. — Вот смотри. По официальным данным барон де Батц проживал в Париже на улице Маршан и промышлял игорными махинациями и мелким ростовщичеством. До 1792 года не был замечен ни в одном деле, которое хоть как-то касалось политики. И вдруг через два года после роволюции он внезапно активизируется. — Бывает, — пожал плечами Сен-Жюст. — Дозрел. — На его счету с 92-го года несколько экономических диверсий, а кроме того попытка организации побега из заключения Марии Антуанетты. — Кажется, я слышал что-то в этом роде, — Антуан покачал головой. — Но делом бывшей королевы я не занимался, поэтому не знаю подробностей. — Это неважно, — махнула рукой Мина. — Просто представь. Для дела такого масштаба нужны дерзость, смелость, размах. Откуда они у мелкого жулика де Батца? Нужны деньги, и совсем не те, что можно слупить с пьяных матросов в карты. Связи нужны опять же. Откуда им взяться так вдруг? Если бы я услышала подобную историю, я бы решила, что мы имеем дело с двумя людьми под одним именем. — Предположим, звезды сошлись удачно. — Допустим, — согласилась Мина. — Но по архивным данным барон де Батц покинул пределы Франции позже неудавшегося побега и следы его ведут в Америку. — Там так написано? — брови Сен-Жюста поднялись. Вместо ответа Мина отчеркнула нужное место ногтем и передала ему документы. — Интересно, — нахмурился Антуан. — Интересно, что этого никто не заметил. Случайно? — Конечно, пока это лишь подозрения, но проверить не помешает. Кто имел доступ к сведениям по делу побега? — Много кто, — уклончиво покачал головой Сен-Жюст. — Какой замечательный секретный архив, — съязвила Мина и снова погрузилась в чтение. Сен-Жюст хотел было огрызнуться, но не стал. Во-первых, в словах Мины было рациональное зерно, во-вторых, их собственный прокол был очевиден. А искать сейчас причастных к делу о побеге королевы было все равно, что искать иголку в стогу сена. С тех пор прошел год, многих уже и в живых нет, а кто есть — свалит недогляд на покойников. Нету у них толковых людей, прав Барер. По пальцам сосчитаешь, а уж тех, кому доверять можно, и подавно. — Тебе помочь? — спросил он у Мины, но та только отмахнулась, мол, справляюсь. И больше не обращала на него внимания. Ну или изо всех сил делала вид, что не обращает. Он еще пару раз попытался с ней заговорить, но Мина отвечала односложно и в конце концов он от нее отстал и тоже стал изображать, будто не замечает ее присутствия. Получалось плохо, потому, что слова Мины заставили его задуматься. Все-таки умница она, подумал Антуан. Побольше бы таких людей, сразу бы работа закипела. Зря он не хотел с ней ехать. Кстати, с чего он вообще был так против? Врать Сен-Жюст не любил. А уж себе тем более. Ложь всегда направляет по ошибочному пути, соответственно и результаты будут бесполезными. Поэтому, сейчас, раскинув мозгами, что к чему, он в душе покраснел, как вареный рак, но все же не стал даже пытаться утаить правду — он испугался. Чего? Да того, что Мина поведет себя как все женщины, которых он когда-либо знал. Он ожидал, что она примется кокетничать, заводить личные разговоры или попытается заставить его оказывать ей знаки внимания. Ему не нравилось, когда женщина сама предлагает себя, а так вели себя почти все дамы, не связанные с ним кровным родством, сколько он себя помнил. Да, было время, это играло ему на руку и он пользовался таким неосторожным поведением, но это в прошлом; теперь оно его раздражало, отвлекало и вообще… Ну ладно, не стал спорить внутренний голос, вот она сидит, молчит и тебя не трогает, чего ж тебе еще надо? Пришлось к своему стыду признать, что это все-таки укололо его самолюбие — ну не привык он к равнодушию со стороны женского пола. Может у нее плохое зрение? Или он уже не так хорош, как прежде? Антуан даже рассердился на себя — какой дурью он занимается! Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, переводя мысли в более конструктивное русло. Когда они доехали до Кале, вокруг уже была непролазная ночь. Сен-Жюст выглянул из окошка. — Мы на месте, — сказал он. — Наконец то, — с облегчением выдохнула Мина. — Как ты деликатна! — усмехнулся Антуан. Мина воззрилась на него с удивлением. — Я вообще-то не это имела в виду, но если тебе необходимо за всем видеть свою персону… Черт бы тебя побрал, выругался про себя Сен-Жюст. Языкаста она, конечно, не в меру, но ведь не в бровь, а в глаз бьет! — Зато я вот тебе хотел сказать спасибо. — За что же это? — За то, что почти всю дорогу молчала и не докучала ерундой. Мина картинно вздернула нос, всем видом показывая, что она безмерно польщена. — Твое молчание будет самым дорогим моим воспоминанием, уж поверь. Когда меня повесят в Лондоне за шпионаж, я буду знать, что в моей жизни было такое чудесное мгновение когда Сен-Жюсту оказалось не за что меня отчитать. Лицо Антуана стало серьезным, он прикусил язык. Экипаж остановился. Мина застегнула плащ, готовясь выходить, но он опередил ее и вышел первым, подав ей руку. — Мина, — сказал он строго, — прошу тебя, только не геройствуй. — Скажите, какая забота. — Я серьезно. — А если серьезно — не боишься, что не вернусь? — она глянула на него в упор. — Твой друг ведь считает, что мне только до границы добраться, а там ищи-свищи. Сен-Жюст молчал лишь секунду. — Не боюсь! Если ты не вернешься, Максимилиан сожрет меня живьем, а тебе ведь не захочется пропустить такое зрелище. Мина усмехнулась. — Ты видишь меня насквозь. — И все же обещай вернуться, — с ударением произнес он. — Для начала отпусти мою руку, чтоб мне хоть туда отчалить. Сам того не замечая Антуан продолжал удерживать ее руку, которой она оперлась о него, выходя из экипажа. Он внимательно глянул ей в лицо, пытаясь прочитать, какие чувства сейчас владеют ею. В лице Мины не было волнения, не было страха. Она не сознает во что ввязывается? Или Максимилиан прав и она предаст их? У него не было ответа, ни одного разумного довода, и, все же, глядя в ее серые глаза, он верил ей, верил, сам не зная почему. — Я имел в виду — вернуться живой! — пояснил он. — Да уж, мертвой назад не поеду, — поддела его Мина. — Это же дня два пути, протухну в дороге. Ты представляешь, как аппетитно я буду выглядеть! Да я со стыда помру! Она говорила нарочито серьезно, но ее глаза цвета стали смеялись, а потом и губы не сдержались и растянулись в улыбке. Сен-Жюст невольно залюбовался небрежным поворотом головы, задорной улыбкой, которая сейчас больше напоминала мальчишескую. Она так отличалась от всех, кого он знал, никто до сих пор не вызывал в нем таких противоречивых чувств. Она была отважна, как мужчина, решительна и умна. Ее хотелось защитить, но он чувствовал, что она, как говорится, и «сама справится с вашей задачей». Он выпустил ее руку. — Будь осторожна! — сдержанно сказал он. «Ты тоже!» — подумала Мина, ища глазами Александрию.