Дожить до термидора

Как и предупреждал мистер Седжвик, Лондон сразу же окутал ее запахом гари и сажи, и оглушил гомоном многоголосой толпы. Здесь было еще мрачнее, чем в Париже. Кругом плыли потоки людей, одетых в черное, с выражением озабоченности или недовольства поглядывавшие на затянутое осенними тучами небо. Погода испортилась, то и дело моросил дождь, горожане были не в духе. По обыкновению Мина рассматривала горожан, совершенно не обращая внимания на архитектурные изыски. Этим вместо нее занималась Александрия. — Неужели это и есть весь Лондон? — восклицала она, созерцая очередное творение сэра Кристофера Рена. — Да он же весь поместится на Ситэ. — Город горел, — объяснила Мина. — Пожар уничтожил его почти целиком. То, что мы видим, довольно молодо. Нелегкий труд выпал на долю нынешнего канцлера. Мой бедный брат! Дом «бедного брата», впрочем, впечатлял новизной и роскошью. Мистер Сэджвик заблаговременно оповестил Уильяма о приезде сводной сестры, и так как новоявленная родственница была богата, не существовало причин, по которым канцлер желал бы оттягивать знакомство с нею. Сидя в роскошной гостиной, Мина рассматривала мужчину, которого ей с этого момента следовало называть братом. С высоко вздернутым подбородком, прямой и ровный как натянутая струна, Уильям Питт-младший являл собой живую копию своего отца, портрет которого словно нарочно висел на стене, призывая посетителей сравнить и ахнуть от удивления. Даже выражение лица у них было похожим, даже ямочка на подбородке. Тот же разрез внимательных глаз, та же линия носа, разве что у младшего Уильяма форма губ была мягче, да овал лица родителя более вытянут, но с первого взгляда было очевидно их кровное родство. Внешнее сходство, впрочем, не помешало Питту–младшему довольно круто поменять политику отца. Став премьер– министром Англии в двадцать четыре года, он сначала симпатизировал Франции и довольно дружелюбно отнесся к идее революции, чем вызвал волну негодования со стороны почитателей памяти его отца, люто ненавидевшего соседей на континенте. Впрочем, долго эта симпатия не продержалась, Американская война утопила Англию в долгах и дефиците, который приходилось как-то восполнять и стабилизировать. И как только начали страдать экономические интересы, Питт-младший пересмотрел свою политику, представляя для Французской республики неиссякаемый поток проблем и сложностей. Понимая, что в одиночку противостоять Франции не удастся, он объединил силы Англии с европейскими монархиями под эгидой защиты священных прав абсолютизма. Он — выходец из буржуазии, ратовал за восстановление монархии, привлекая на свою сторону Австрию, Италию, Россию... Парадокс, но факт — в 1799 году он практически возглавил анти-французскую коалицию в Европе, при этом в душе продолжая оставаться приверженцем идей философов просвещения. Он сразу взял управление разговором в свои руки, чем освободил собеседницу от ответственности. Он спрашивал ее о жизни, которую она вела в глуши, и Мина отвечала, не боясь быть уличенной во лжи; он ведь ничего не знал о ней, а главный свидетель умолк навсегда — крайне выгодная позиция. — Как много нам придется догонять, сестра, — сказал он наконец. Наверное, это нужно было расценивать как жест родственного радушия, но резкие черты его лица не выражали ничего, кроме высокомерия и властности. Невольно пришло на ум сакраментальное: «Характер скверный. Не женат.», так как сэр Уильям Питт действительно не был женат, хотя, разумеется, человек настолько видный и влиятельный не мог быть обделен вниманием нежного пола. — Жаль, что занятость не позволяет мне уделить вам больше времени, но надеюсь, Глория восполнит этот недочет, и в ее обществе вы найдете больше удовольствия. Она покажет вам дом. Прошу, чувствуйте себя здесь хозяйкой. И он проводил ее до двери, попросив поверенного остаться. Мине страсть как хотелось узнать, о чем они станут секретничать, но дворецкий жестом пригласил ее следовать за ним, дабы передать гостью на попечение неведомой Глории. Глория, выражаясь языком двадцать первого века — гражданская жена Уильяма, оказалась очаровательной молодой особой. Она была еще совсем юной и бесспорно красивой — другой подруги и не могло быть у могущественного министра. Она была прелестна, грациозна, в меру воспитана, в меру кокетлива. На нее была радость поглядеть, и ее, как нарядную куклу, не стыдно было показать, однако она была не из тех, кто способен произвести глубокое впечатление или навсегда остаться в памяти. Сама она этого не сознавала и вполне довольствовалась внешними атрибутами той праздной жизни, которую вела. Тщеславие красивой женщины удовлетворялось модными нарядами, которых для нее не жалел покровитель, и галантными комплиментами, на которые не скупились многочисленные воздыхатели, к чести самой дамы, лишь платонические. Глория приняла ее на той половине дома, которую сама называла «женской». — Мужчинам нечего делать в наших владениях, дорогая, — нежно проворковала она. — Пусть себе бесчинствуют за их пределами, но здесь будем хозяйничать мы. Надеюсь, вы не станете возражать, если я по-прежнему буду вести дом, пока вы не освоитесь? Вопрос был задан в лоб, но по существу. Мина даже была благодарна за него, так как он убивал сразу двоих зайцев без единого выстрела с ее стороны. По правилам английского домостроя, хозяйством неженатого брата занималась сестра, но поскольку Мина надеялась не пробыть тут слишком долго, в ее планы не входило вникать в подробности домоводства. Кроме того, подобная перестановка сил неизбежно настроила бы Глорию против нее, а с содержанкой Питта на всякий случай лучше было дружить. Не составило труда разобраться в природе этой женщины. Она явно маялась от одиночества в этом богатом доме. Конечно, никто не запирал ее и не лишал возможности развлечений, однако, очень быстро становилось очевидным, что дочь буржуазного класса, Глория Хейлис, скажем так, не соответствовала уровню, который от нее требовался. Уильяму не удавалось выточить новую Галатею из исходного материала среднего качества. Попав в дом премьер-министра, она оказалась вырванной из привычной среды и ей очень недоставало подруги или хотя бы постоянной компаньонки, с которой бы она могла делиться секретами. Мина пришлась весьма кстати и Глория с нетерпением голодающего принялась расспрашивать ее о подробностях ее прежней жизни. Мине пришлось бы туго, если бы Глория хоть сколько-нибудь утруждала себя запоминанием услышанного, но той похоже был важнее сам процесс и назавтра Мина могла начинать все с начала. Кроме того Глория имела весьма смутное представление о стиле общения благородной леди. Она нахваталась внешних замашек, но совершенно не разделяла темы бесед на «приемлемые» и «недопустимые». Желая хоть как-то разнообразить свой ежедневный напев, Мина намекнула на «некие романтические обстоятельства», возникшие в ее жизни и тут же прокляла все на свете — любопытной женщине конечно же не давала спать чужая тайна. Мина выворачивалась как могла и ее горячее стремление сохранить тайну даже как-то возвысило ее в глазах компаньонки — Глория прониклась к ней уважением, но самое главное — она уже не видела в новой обитательнице соперницу. По сравнению с ней самой Мина была не особенно красива, а «пережитая драма» возводила ее в ранг «бедняжки» и дело кончилось тем, что Глория решила взять шефство над почти золовкой и непременно устроить ее судьбу. Сама же Мина, лениво отбрыкиваясь от гениальных комбинаций Глории, изнывала от тоски и бездействия. Она уже две недели жила в доме канцлера, время тикало, угроза контрреволюционного прорыва возрастала, а она ни на сантиметр не приблизилась к цели. Питт неукоснительно избегал их общества, а вломиться к нему самостоятельно она не могла, не вызвав подозрений. Ей не хватало лишь удачных обстоятельств, чтобы приблизиться к рычагам сложного механизма антифранцузской коалиции. Судьба, молила она, пошли мне случай! И судьба послала ей случай! Этот человек прибыл вечером, когда слуги унесли чайные приборы, а Глория обвела скучающим взглядом гостиную, размышляя, чем бы занять вечер. Когда дворецкий объявил о прибытии гостя, для нее словно солнце выкатилось обратно на небосвод. — Джеймс Рис, миледи, — объявил слуга. Щеки миледи немедленно залились румянцем, она даже поднялась с кресла навстречу гостю, слишком уж порывисто для дамы, связанной условностями. Впрочем, она и сама обратила внимание на любопытствующий взгляд сестры своего покровителя и быстро приняла соответствующее выражение. — Дорогой Джеймс, — обратилась она к мужчине с теплотой, но уже сдержаннее. — Какой неожиданный визит! — Надеюсь, все же приятный, — галантно ответил гость. — Вам всегда рады в этом доме. Позвольте представить вам сестру Уильяма — мисс Пинкамину Пай. — Я не знал, что у сэра Уильяма есть сестра, — поклонился он Мине. — Для меня это тоже было в некотором роде неожиданностью, но моя дорогая подруга — настоящее сокровище, уверена, вы и сами в этом скоро убедитесь. — Глория, — предостерегающе зашипела Мина, чувствуя, что компас приличных манер той сбит магнитом вновь пришедшего. — Что привело вас, дорогой друг? — спросила она ласково. Внимание ее переключилось на новый объект и не намеревалось покинуть его скоро. Мина облегченно выдохнула — блюсти приличия другого человека, который вдобавок плевать на них хотел — неблагодарное занятие, а когда дело касается кокетливой женщины, положившей глаз на мужчину — и вовсе безнадежное. Впрочем, разглядывая гостя, Мина не могла строго судить Глорию — таки было на что тот глаз положить! Мужчиной Джеймс был весьма привлекательным. Роста он был выше среднего, крепкого, отнюдь не грациозного сложения. У него было загорелое лицо, а во всей фигуре чувствовалась физическая сила. Вопреки моде он не носил парик, впрочем, в нем он и не нуждался. Волосы у него были густые, темные, уже тронутые у висков сединой, которая его совершенно не портила и не накидывала лет, хотя с уверенностью определить его возраст Мина не решилась бы. Он был еще далеко не стар, это был зрелый мужчина, опытный и знающий жизнь. Его выдавали глаза, темно-карие, глядевшие уверенно и проницательно из-под черных, прямых, как палка, бровей. Крылья его аккуратного носа были слегка вывернуты наружу, что придавало облику немного хищный вид, а улыбка при бесспорной своей приятности, скорее походила на оскал вожака волчьей стаи — мимика бесстрашного превосходства над окружающими. Скорее всего, он не слыл красавцем, он был слишком откровенным мачо для своего времени, слишком уж был брутален, а вот в двадцать первом веке его бы точно считали секс-символом и вообще первым парнем на селе. Впрочем, судя по придыханию, с которым обращалась к нему Глория, для нее он уже был тем самым парнем. — Важное дело, миледи, — ответил Джеймс. — Сэр Уильям у себя? — Уильям ненадолго отлучился из Лондона. Мы ждем его завтра. Новость не обрадовала посетителя, он, очевидно, спешил. Брови его нахмурились. Но Глория не обратила внимания и продолжала щебетать: — Ах, как я рада, что вы составите нам компанию! «Ах ты шалава!» — прищурилась Мина, глядя как женщина заискивает перед гостем, ища его расположения. — «Вот погоди, приедет Уильям, я ему расскажу, как ты заигрываешь с чужими мужиками.» Впрочем, воркование «шалавы» оставляло Джеймса равнодушным — мужчина, уверенный в чувстве к нему женщины, начинает ею тяготиться. Он обратился к Мине: — Полагаю, вы до сих пор проживали не в Лондоне? — В Корнуолле, — ответила Мина. — Я прожила там всю жизнь, не считая эпизодических отлучек. — Корнуолл, — одобрительно покачал головой Джеймс. — Мне доводилось знавать пару выходцев из Корнуолла в Корке. Прекрасные люди, отлично ладят с нами — ирландцами. — История Тристана и Изольды это лишний раз подтверждает, — усмехнулась Мина. — А что, разве Тристан был ирландцем? — удивилась Глория. — Изольда была ирландской принцессой, — пояснила Мина. — В этой истории было бы все отлично, не вмешайся французы. — О, да! — с готовностью подхватила ее компаньонка, желая показать, что она поддерживает идеи своего благодетеля и разбирается в международных отношениях. — Несносная нация! Надеюсь, нынешнее правительство утопит их в их же собственной крови. Джеймс еле заметно усмехнулся, а Мина бросила на него летучий взгляд. Она тут же отвела глаза, но ее движение он поймал. Глаза его странно прищурились, он слегка склонил голову, и Мине на секунду показалось знакомым это выражение, будто она видела его прежде, хотя совершенно очевидно было, что раньше они не встречались. — Надеюсь, вам не взбрело в голову остановиться в гостинице, негодный, — вдруг всполошилась Глория. — Если так, то вы навсегда потеряете мое расположение! — Уверен, мне удастся его вернуть, — вся любезность тона не могла скрыть дерзости его слов, но Джеймс, судя по всему, знал, с кем разговаривает — Глория не поняла подвоха. Она настояла на том, чтобы гость остался на ночь, распорядилась, чтобы его устроили с комфортом. Ее забота об этом человеке принимала просто катастрофические размеры, и Мина решила от греха подальше дольше не наблюдать. — С вашего позволения, — поднялась она, — я вас покину. Я что-то устала. Приятного вечера! — Позвольте проводить вас, мисс, — предложил Джеймс. Не встретив сопротивления, он взял свечу и пошел впереди, обнаруживая завидное знание дома. Перед дверью ее комнаты они остановились и пока Мина прикидывала, как деликатнее поблагодарить джентльмена, он вдруг заметил: — Тристан и Изольда не были предназначены друг для друга. И все же судьба распорядилась по-своему. Вы верите в судьбу, мисс? — Я верю в силу обстоятельств, — глядя в его бархатные глаза, ответила Мина. — Они приводят нас к результатам, которых мы не ожидали. * Джеймс собирался что-то сказать, но в этот момент двери распахнулись и на пороге появилась Александрия. — Мисс, — обратилась она к своей госпоже, но тут же осеклась, заметив постороннего мужчину. Интересного мужчину! Она по привычке уставилась на него в упор, а Джеймс смерил ее с головы до ног оценивающим взглядом. — Доброй ночи, мисс Пай, — ответил наконец он и, поклонившись, удалился. Мина втолкнула глядевшую ему вслед во все глаза Александрию обратно в комнату. — Я думала, шикарнее Бертрана нет на свете мужчины, — выдохнула та. — Я никогда в жизни так не ошибалась!** — Только посмей, — зашипела на нее Мина. — На него и без тебя желающие имеются. Александрия с удивлением поглядела на нее. Блин, подумала Мина, эта курица, конечно же, решит, что она сама имеет на Джеймса виды. Откуда ей знать про тайные страсти Глории! Плевать, пусть думает, что хочет, с нее — Мины, хватит этих брачных игр горилл в борьбе за самца. Надо же, как не повезло человеку — что ни простигосподи, так тут же обращает на него внимание! Или, может, наоборот — в этом и состоит эпичное ирландское везение, когда легкодоступные женщины сами падают к твоим ногам? Знаменитое «Kiss me, I'm Irish!» в этом ключе приобретало новый размер. А наутро у Глории созрел очередной гениальный план. По ее мнению Мина идеально подходила «дорогому Джеймсу» и она принялась увлеченно строить матримониальные воздушные замки, превознося достоинства ирландца до небес. Достоинства самой Мины в подобном не нуждались — ее состояние было слишком увесистым, чтобы потенциальный жених кобенился. Разумеется, в Глории говорил расчёт. Будучи мужем Мины, Джеймс стал бы больше времени проводить и в обществе почти золовки, не вызывая подозрений со стороны Уильяма. Конечно, ее сожитель был британцем до мозга костей, но даже самому хладнокровному англичанину не по душе носить рога. Впрочем, уверяла она сама себя, конечно-конечно, это будет исключительно чистое, платоническое общение, чувство, которое она будет испытывать к нему, как к брату. Несмотря на то, что настроена была Глория весьма решительно, ей не удалось объясниться с Джеймсом до приезда Уильяма. А тот, как только вернулся, попросил ирландца на пару слов. Чтобы не мешать мужчинам в их важном разговоре, женщины спустились в сад. Прохаживаясь по дорожкам, Мина искала благовидный предлог для того, чтобы вернуться в дом в одиночестве. Она бросила взгляд на здание и в одном из окон увидела фигуру Джеймса — вероятно, он наблюдал за ними. Глория проследила взглядом в том же направлении. — Бедный Джеймс, — вздохнула она. — Вы заметили, моя дорогая, как он бледен? Сегодня утром я обратила внимание, какая печаль таится в его темных глазах. Уверена, он тоскует по своей любимой Ирландии. — А я уверена, что святому Патрику приходилось гораздо хуже***, — с легким раздражением в голосе ответила Мина. — Как вы ироничны! — даже оскорбилась Глория. — Шутки тут совсем неуместны. — Да, вы правы, — согласилась с ней компаньонка. — Мне сегодня нездоровится, вот я и говорю глупости. «А еще ты меня достала со своим Джеймсом!» — мысленно чертыхнулась Мина и, сославшись на недомогание, оставила Глорию прогуливаться в одиночестве, а сама поспешила внутрь. Очутившись в доме, она вихрем взлетела на нужный этаж и зашагала по коридору, отсчитывая нужные двери. В среднем в каждом из покоев было два или три окна, значит Джеймс с Уильямом должны быть где-то в конце прохода. Наконец ее поиски принесли плоды, и она прильнула ухом к щели в двери. — Значит, вы гарантируете успех? — донесся до ее слуха голос Уильяма. — Совершенно так, сэр, — отвечал Джеймс. — Этот болван Ферзен чуть не испортил все дело, но к счастью мне удалось ему помешать. Ее казнят 16-го октября. Шестнадцатого октября сложила голову на эшафоте ненавистная французскому народу королева-австриячка, Мария-Антуанетта. Граф Ферзен, давний воздыхатель королевы, пытался организовать ее побег. Минутку, барон де Батц тоже предпринял такую попытку годом раньше. Мотивы Ферзена известны всей Европе, влюбленный швед не скрывал своих чувств к французской королеве и теоретически де Батц мог руководствоваться теми же мотивами. Но слишком уж неравны шансы; королева и ростовщик, охваченные взаимным чувством — это была слишком сильная дурь. А вот за хорошее вознаграждение он вполне мог попытаться осуществить чужую затею, например, план высокопоставленного богатого вельможи по спасению своей тайной возлюбленной… Может стоит проверить линию Ферзена? — Отлично, — отозвался Питт. — Я уже послал ее брату письмо с соболезнованиями. Не хотелось бы выглядеть глупо. В чем ее обвинят? — Тут, надо признать, возникла пара накладок. Эта глупышка даже не успела толком нагрешить, а суду оказалось не за что зацепиться. Но не стоит волноваться — дело в надежных руках. «Что значит в надежных?» — озадачилась Мина. Неужели Фукье-Тенвиль тоже под колпаком у Питта? А если не он, то кто нашептывает ему нужный текст? — Скорее всего, ей предъявят обвинение в растлении собственного сына. Французский люд весьма охотно слышит такие вещи, а дофин еще мал, его слова можно истолковать как угодно, — продолжал Джеймс. — Какая мерзость! — с отвращением в голосе отозвался Уильям. — Австрийский двор будет в ярости. — Очень надеюсь, сэр. Что такое нелюбимая сестра по сравнению с возможностью прибрать к рукам кусок Эльзаса? — Кстати об Эльзасе, — уже совсем другим, деловым тоном заметил Питт. — Есть сдвиги на фронте? — Французская армия ослаблена, но австрийцы пока выжидают удобного случая, чтобы осуществить один маневр. — Кто возглавляет регион? — Комиссары Бодо и Лакост. Поговаривают, что Карно отправили для экспедиции в армию, однако полномочия у него ограниченные, да и времени немного. Наши люди делают все возможное, для подрыва армейского духа, а даже великому специалисту не под силу поставить под ружье голодную армию. — Этого мало. Нужно, чтобы муниципалитету оказалось не до военных действий. Социальная смута пришлась бы как нельзя кстати. — Именно это и готовится, сэр. Страсбург кишит скрытыми роялистами. Кроме того, это богатый город и зажиточные граждане не в восторге от поборов революционного правительства. — Вот и отлично, — согласился Питт. — Подпалите страсбургский стог, а я постараюсь убедить Франца Иосифа, что пришло время для штурма. У вас готовы детали плана? — Разумеется, сэр. Мы свяжемся с нашими друзьями в Страсбурге и если Его Величество поспешит, то австрийские войска возьмут город без боя, а Страсбург — ключ к региону. Кроме того, мы… Мина, прильнувшая к щелке, уловила за собой звук шагов — по лестнице поднимались слуги. Скрипнув зубами, она метнулась в ближайший закоулок, переждала пока прислуга пройдет мимо и вернулась на свой наблюдательный пост, но было поздно — все важное сказали без нее. — А подписано будет, скажем, именем маркиза де Сент-Илер, — предлагал Джеймс. — Кто это? — осведомился Питт. — Никто. Но звучит очень по-французски. Пусть они ищут в своих рядах. Мы будем бить французов их же собственным оружием, мы воспользуемся их слабыми местами и будем со стороны наблюдать, как он сожрут друг дружку. — Ну хорошо, — засмеялся Питт. — Это будет даже забавно! Делайте как сочтете нужным, я всецело вам доверяю. — Разрешите идти, сэр? — Да, конечно. Держите меня в известности. Поняв, что нужно как можно скорее делать ноги, Мина, стараясь не шуметь, повернула было в проверенное убежище, но не успела — за спиной раздался скрип поворачивающейся дверной ручки. Поняв, что не уйти, Мина развернулась на месте и шагом воспитанной леди двинулась по направлению к выходящему из комнаты Джеймсу. — Мисс Пай? — удивился тот. — Мистер Рис, — Мина сделала книксен. — Могу я поговорить с вами? Джеймс сделал рукой приглашающий жест. Они вместе спустились в гостиную, которая все еще пустовала. — Итак? — начал он. — Сэр, я хотела бы уехать отсюда. Вернуться назад в Корнуолл. На лице ирландца изобразилось недоумение. — Весьма странное желание. — Почему? — Обычно молодые люди рвутся в столицу. Здесь столько возможностей, столько шансов прожить блестящую жизнь. У вас будет полно развлечений, вскоре появится армия поклонников, вы составите выгодную партию. Корнуолл при всей его красе не способен предложить вам ничего подобного. В его глуши вы зачахнете от тоски. — А в Лондоне сойду с ума от шума, суеты и грязи. Ее лицо приняло выражение безграничного отчаяния. Что б такого еще соврать? — Я не гожусь для светской жизни, — она тянула время как умела. — Все, что мне нужно для счастья — кров, под которым я выросла и достаточные средства для спокойного существования. — Понимаю! — кивнул Джеймс. — Но чем я могу помочь вам? «Да, конечно, ничем!» — мысленно ответила Мина, а вслух вздохнула: — Глория и слышать не желает о моем отъезде. Она находит какое-то очарование в моем скучном обществе. Но она во что бы то ни стало желает выдать меня замуж и теперь ей взбрело в голову, что вы — лучшая для меня пара. — Глория так считает? — эта идея явно польстила ему. — Будь ее воля, вы бы составили партию и самой королеве, — заметила Мина. — А вы считаете иначе? — вздернул бровь ирландец. — Сэр, мы с вами мало знакомы, — опустив глаза пробормотала она. — Продолжайте! — Я могу сказать ей, что пригласила вас погостить в Эверсет Лодж. Принимая во внимание наше действительно краткое знакомство, это не совсем уместно, но уверена, Глория не заподозрит неладное. В своем стремлении сблизить нас она не станет препятствовать моему отъезду. — А если ей придет в голову проверить? — Я найду объяснение. Однако, мне не хотелось бы предпринимать подобные шаги без вашего ведома, сэр. Если ложный слух о нашей с вами связи может повредить вашим планам или репутации, я немедленно откажусь от своего намерения и выдумаю другой способ. «Раз уж я так лихо выдумала этот!» — мысленно завершила она свою речь. Джеймс усмехнулся. — Что ж, раз таково ваше желание, а в моих силах посодействовать вам… Правда, мы действительно лишь вчера встретились, но там, где нет объективных препятствий, проволочки ни к чему! Похоже, Глория была того же мнения. Мина было заикнулась об отъезде на следующий же день, но тут возникло неожиданное препятствие. — Об этом не может быть и речи! — не терпящим возражений тоном заявила она. — Через четыре дня состоится бал в городской ратуше. Я уже всем знакомым обещала представить вас! — Но...— заныла Мина, однако, безуспешно. Не помогли ни вздохи, ни взгляды, полные влюбленного отчаяния. Глории, что называется, вожжа под хвост попала. — Ничего не хочу слышать, — капризно надула губки она. — Пара дней вас не убьет, а потом делайте, что заблагорассудится. Довольно, что гадкий, бессердечный Джеймс уехал не попрощавшись. Не будьте как он! Чертова кукла, выругалась Мина. Вот взять бы и демонстративно собрать чемоданы прямо у нее на глазах. Но нельзя — шпион должен выйти вон как можно незаметнее. Ни к чему привлекать внимание, ведь ни в какой Корнуолл она не едет. Но как же оповестить комитет? — Александрия, — Мина тормошила задремавшую горничную. — Проснись. Тебе придется срочно уехать. — Куда? — сиплым спросонья голосом спросила та. — В Париж! Я пошлю с тобой весточку. — А что, нельзя по почте? — Почта может задержаться или вовсе не дойти. Мина села за бюро и принялась писать. Пока Александрия, сокрушенно вздыхая, собирала кое-какие вещи в дорогу, она закончила и запечатала письмо гербом Питтов. — Да уж, протянула она, — с такой печатью только посылай по почте! Она подала конверт горничной. — Передай это письмо Сен-Жюсту, а если его не окажется — Бареру. Потом сразу же пошли мне записку до востребования. Я буду знать, что письмо получено. Как только сделаешь, сразу же отправляйся обратно в Корнуолл. Твои вещи я отправлю в Эверсет Лодж. Все должно выглядеть так, будто я собираюсь перебраться туда. — На самом деле ты туда не поедешь? — Нет. Но об этом не должен никто знать. Останешься в Корнуолле, пока я не пришлю указания, что дальше. До тех пор всем говори, мол, хозяйка приедет со дня на день. — А где же будешь ты? — Я поеду в Страсбург. Там готовится диверсия, ее нужно предупредить. — А почему не уедешь прямо сейчас? — Почему-почему? Чтобы пару дней поразвлечься в обществе «дорогого Джеймса», — с вызовом сказала Мина. Александрия задавала много вопросов, а времени до ближайшего парома оставалось в обрез. Впрочем, она тут же пожалела о сказанном — глаза Александрии недовольно блеснули. — Я думала ты сохнешь по этому красавчику, Сен-Жюсту, — мстительно сказала она. Мина опешила. — С чего ты взяла? — пробормотала она. Черт, неужели это так заметно? Надо, однако, следить за речью тела. — Не говори ерунды, — наконец справилась она с оторопью. — Отправляйся, ты еще успеешь на вечерний паром. И береги письмо пуще глаза. Накануне бала она получила записку от Александрии. Теперь можно было отправляться, как она и задумала. Перетерпев пытку высшим обществом, Мина тепло попрощалась с Глорией, уверив ту, что скучать в Корнуолле она точно не будет, собрала в саквояж деньги и драгоценности, оставшиеся ей в наследство от почившей воспитательницы — не оставлять же. Когда экипаж выехал за черту города, Мина дернула колокольчик, требуя остановить. — Продолжайте путь, — сказала она кучеру, выходя из экипажа. — Я нагоню вас по дороге... А в это время Париж переживал какой-то неадекватный ажиотаж, которого давненько уже не случалось на улицах столицы. Нет, к беспорядкам все уже привыкли, уличные стычки давно никого не пугали, но сегодня все было иначе — горожане радовались. И настолько громогласно, что это мешало Антуану работать. — Ну и суета сегодня повсюду, — сказал он Робеспьеру, когда они зашли в кафе неподалеку от Дворца Равенства, где обычно обедали. Народу там было — не продохнуть. Хорошо хоть хозяин заведения не позволил занять места, где они как правило сидели, иначе оставаться им без обеда, такое царило вокруг оживление. — Вы что, не слышали? — взволнованно воскликнул хозяин. — Ведь сегодня подлая австриячка чихнула в мешок. Действительно! За всеми хлопотами, они и забыли о бывшей королеве. Процесс над ней был долгим, утомительным, даже сам Антуан давно утратил к нему интерес, понимая, что рано или поздно будет вынесен приговор и он будет смертным. Иной судьбы у Марии-Антуанетты быть не могло. — Весь Париж гудит и ликует, — поддакнул подоспевший Барер. — Теперь некоторое время будет покой. Словно это Мария-Антуанетта повинна в тех несчастьях, что сыплются на Францию. — В каком-то смысле так и есть, — резонно заметил Максимилиан. — Но мне казалось, что обвинение зашло в тупик. — Фукье-Тенвиль действительно высосал обвинение из пальца. Ему показалось, что одного коварства будет недостаточно, чтобы очернить образ королевы, так он представил ее Мессалиной.**** — Гадость, — брезгливо скривился Робеспьер. Сен-Жюст не ответил. Ему вспомнилась нарядная красавица с капризно надутыми губками, которую он видел много лет назад на публичном торжестве. Тогда он восхищался ею, да и не он один — попытки освободить Марию-Антуанетту из революционного заточения были хоть и безуспешны, но многочисленны. Ее любили, как можно не любить такую очаровательную женщину! Однако, во имя нее плела заговоры контрреволюция, гибли люди, а значит ее нельзя было жалеть. Мысль о контрреволюции подняла с глубины сознания безотчетную тревогу, которую он уже несколько дней подряд подавлял в себе. От Мины по-прежнему не было вестей. Где же она, жива ли? Хотелось спросить Барера, но Антуану было неприятно думать, что у того имелось преимущество перед ним самим. Это неизбежно сталкивало его с фактом, что Мина делила с гасконцем кров, а он, Сен-Жюст, скорее всего не знает наверняка, насколько близки друг другу эти двое… Антуан одернул сам себя, заставляя забыть о глупостях — не его это дело. В конце концов, с каких пор ему стало небезразлично, с кем спит эта женщина? На следующий день вернулся из миссии Карно, рассказал о том, что обнаружил, привез доклад, составленный комиссарами в Эльзасе. Судя по его рассказу, успехи были, но были и промахи, а самое главное — Эльзасская армия находилась в процессе активного разложения и с катастрофической скоростью теряла боеспособность. Нужно было срочно спасать ситуацию. — Ты не можешь уехать сейчас, — возражал Робеспьер. — Кто останется со мной в Париже? В дверь прошмыгнул секретарь, вручая Сен-Жюсту конверт. — Велено передать лично в руки, — пояснил он. Антуан принял письмо и, увидев почерк, которым оно было написано, чуть не вскрикнул от облегчения — конверт был подписан рукой Мины. Он быстро сломал печать. «Дорогой Антуан!» — прочитал он. «Ты конечно же помнишь мою давнюю подругу Анж, с которой меня связывает кроме уз дружеских еще и кровное родство. Недавно ей наскучила привычная красота родных краев и она вспомнила, что в Страсбурге живет ее австрийская тетушка по женской линии, и вознамерилась посетить этот прекрасный город. Без сомнения Страсбург примет ее с распростертыми объятиями, и, зная мою подругу, боюсь даже представить сколько бравых офицеров поляжет на поле брани, куда явится милая моя Анж во всеоружии. Я знаю, ты ужасно занят, но все же прошу тебя составить компанию этой энергичной даме, чтобы она не натворила глупостей. Она бывает весьма экспансивна, если ей дать волю. Твои твердость и хладнокровие окажут на нее благотворное влияние и смогут укротить ее порой разрушительные начинания. Надеюсь, ты не откажешь в моей просьбе! Навеки твоя Пинкамина!» — Что за бред? — вскинул брови Максимилиан. Вместо ответа Антуан схватился за колокольчик. — Кто принес письмо? — спросил он секретаря. — Какая-то женщина, — ответил тот. — Она еще не ушла. Ожидает в приемной. — Чтобы «навеки твоя Пинкамина», да ожидала в приемной? — поддел друга Робеспьер. — Не похоже на нее. — Наверняка это та… как ее, — Сен-Жюст щелкнул пальцами, силясь вспомнить имя, но не вышло. — Александрия, — подсказал Барер. — Пусть подождет, — велел он секретарю. — Их связывает кровное родство, — пробормотал Робеспьер. — Она хочет возобновить связи с Австрией… Анж — это… — Это Англия*****, — уверенно подытожил Антуан. — И Страсбург решено сдать или англичанам или австрийцам. Я сегодня же еду туда. Барер, выпиши мне мандат. Барер взялся за перо. — Каким числом проставить? — Я же сказал — сегодняшним, — раздраженно бросил Сен-Жюст. — Ах, прости, дорогой Антуан, — иронично отозвался Барер, вручая ему еще непросохший приказ. — А я пока пойду потолкую с Александрией. Вам ведь ни до нее, ни до Мины дела нет. — Кажется, мы его теряем, — хмыкнул Робеспьер ему вслед. — Флорель, раз уж ты твердо решил ехать, то возьми с собой Леба. — Да ведь Филипп недавно женился. Элиза убьет меня. — Не убьет. Поверь, ей будет чем заняться в отсутствие мужа. Она ведь переедет к родителям на это время. Заметив вопросительный взгляд друга, Максимилиан пояснил: — Она беременна, помощь матери и сестры окажется весьма кстати. — И ты хочешь именно сейчас послать Филиппа на фронт? — Революция требует жертв, друг мой, — назидательно произнес Робеспьер. Антуан снова пробежал глазами ровные строчки письма, которое все еще сжимал в пальцах. Да, Максимилиан как всегда прав. Революция требует жертв!