Дожить до термидора

Она переоценила свои силы. В экипаже невозможно трясло. Из-за военных действий многие дороги оказались перекрытыми, пришлось объезжать, поэтому до Парижа она добралась только к вечеру следующего дня. Она чувствовала себя совершенно разбитой, нога горела и ныла. Несмотря на холод конца октября, ей было жарко, она задыхалась. Собрав последние силы, она взобралась по ступеням, открыла квартиру своим ключом. —Бертран, — позвала она, но ответом была тишина. Барера дома не было и, судя по всему, уже не первый день. Мина добрела на кухню, напилась ледяной воды. Ей было очень плохо, так плохо, что каждый шаг отдавался болью в целом теле. Так она до дома Дюпле не дойдет, нужно хоть немного передохнуть. Она полежит полчасика и двинется к Робеспьеру, говорила она себе, повалившись прямо в одежде на постель. Полчасика, всего полчаса… Очнулась она когда в окне понемногу занимался день. Солнце еще не поднялось из-за горизонта, но уже стало светлее, и в полумраке уже можно было различить очертания домов и голых ветвей деревьев, скидывающих свою листву. Мина не чувствовала себя отдохнувшей, скорее наоборот — при одной мысли, что придется встать ей становилось тошно. Но встать было необходимо. Совершив над собой натуральное насилие, она скатилась с кровати и, пробираясь неверным шагом, держась за стену, вышла на улицу. Париж еще спал, лишь изредка попадались прохожие, или спешившие домой с ночной работы, или только готовящиеся к ней приступить. Все они смотрели с опаской на согнувшуюся в три погибели Мину, которая, что называется, плакала, но пела, вернее шла. Пару раз у нее так закружилась голова, что она чуть не упала, и ей показалось, что она никогда не дойдет. Но нет, она снова поднималась на ноги и снова продолжала путь. Опять прав оказался Сен-Жюст — при жизни ее держала единственно собственная упертость! Двери дома по улице Сент-Оноре она нашла не сразу. С виду этот дом ничем не отличался от прочих и, хотя весь Париж знал, кто живет под этой кровлей, бывать здесь ей не приходилось. Некоторое время ей не открывали и, она, собрав остатки сил, забарабанила, словно на пожар. Наконец дверь отворила статная женщина средних лет, очевидно мать семейства Дюпле. —Что вам нужно? — не слишком любезно спросила она. —Мне нужно поговорить с Робеспьером, — почти прошептала Мина. —Он ожидает вас? —Нет. Передайте, что пришла Мина. Это очень важно. —Гражданин Робеспьер не принимает без предварительной договоренности, — недоверчиво глядя на посетительницу, сказала женщина. —Мама, все в порядке? — раздался молодой голос за ее спиной. —Все хорошо Бабетта, — отозвалась мать. — Тут какая-то незнакомая женщина просит о встрече с Максимилианом. —Я только что вернулась с фронта, — как можно громче, чтобы услышала Элиза, произнесла Мина. — Меня послал с поручением Сен-Жюст. Элиза спустилась к двери. —Сен-Жюст? Значит вы приехали из Эльзаса? — обратилась она к незнакомке. Мина протянула ей письмо мужа. —Филипп просил передать вам. Элиза схватила письмо, распечатала, жадно пробежала глазами. —Вы — Мина? Филипп говорил мне о вас. Мама, он пишет, что это очень срочно, пожалуйста, проводи ее к Максимилиану. —Но ведь он еще спит. —Придется разбудить, — решительности Элизе было не занимать. — Я пока позабочусь о нашей гостье, бедняжка еле на ногах стоит. Гражданка Дюпле не стала спорить с дочерью, а Элизабет подхватила Мину, перекидывая ее руку через свое плечо. —Да у вас жар! Идемте скорее в дом. И она уложила ее на кушетку в гостиной. Пока Робеспьер одевался, Элиза успела устроить посетительницу на диванчике и послать за доктором. Мина и впрямь выглядела — краше в гроб кладут. И все же она держалась, и только рассказав о сложившейся ситуации и передав Максимилиану просьбу Сен-Жюста, выдохлась. Она исполнила свой долг и сдержала слово, теперь можно было с чистой совестью сдохнуть. Впрочем, она еще не знала, в чьи руки попала. Нежная и милая Элизабет не собиралась дать ей умереть. Она во что бы то ни стало решила выходить ту самую чужестранку, о которой (в строжайшей секретности, разумеется) столько слышала от мужа. Мина внутренне улыбнулась. Элиза была во всех отношениях достойной женщиной, но даже лучшая из жен скрывает глубоко в шкафу пару-тройку скелетов и Мина знала, чей именно прячет гражданка Леба. Жена Филиппа Леба, урожденная Дюпле, была младшей дочерью почтенного столяра, в доме которого Максимилиан Робеспьер нашел прибежище и, без преувеличения можно сказать, любящую семью. С тех пор в доме постоянно собирались те, кто был к Максимилиану близок, его соратники и друзья, и дочери Мориса Дюпле, Элеонора и Элизабет, не сторонились их общества. В отличие от сдержанной и немногословной старшей сестры, Элиза была хохотушкой, милашкой, всеобщей любимицей и, конечно же, такая девушка не могла скучать в одиночестве. Элиза была окружена поклонниками. Ей это было, разумеется, приятно, но назвать ее легкомысленной все же было бы неправдой. Как и каждой девушке ее возраста, ей хотелось выйти замуж удачно и по любви, однако, в отличие от многих других, она умела делать разницу между этими понятиями. Живость сочеталась в ней с практичностью, и она не позволяла своему воображению увлечь себя настолько, чтобы необдуманно выбрать себе мужа. Никому не удавалось похвастаться тем, что он похитил сердце очаровательной кокетки. До тех пор, пока в доме не появился Антуан. Молодой, красивый, овеянный славой, он покорил Элизу. А куда денешься — герой! Юная девушка грезила о прекрасном принце и Сен-Жюст как нельзя лучше подходил на эту роль, что не ново. * Мадемуазель Дюпле извелась и истомилась, проводя бессонные ночи в мечтах пополам с затаенными вздохами, которые посылала своему предмету с каждым пролетавшим мимо ветерком. Беда в том, что Сен-Жюсту, увлеченному другой страстью, оказалась неинтересна ни Элиза, ни любая другая женщина, что не странно.* Отдавая должное прелести влюбленной девушки, он относился к ней как к младшей сестре и не замечал или не желал замечать те знаки нежности, которые Элиза могла себе позволить проявить. Холодность Антуана приводила ее в отчаяние, а Элиза была не из тех, кому нравится страдать. В отличие от многих мечтательниц, которых хлебом не корми — дай помучиться и которых недоступность объекта лишь распаляет еще больше, она понимала, что для ее собственного душевного комфорта ей необходимо чужое обожание, что не странно и не ново. * Выбирая между «любить» и «быть любимой», она предпочла бы второе. Она не любила когда сложно. А с Антуаном, учитывая его характер, сложности были неизбежны, и надеяться на внезапную перемену она считала глупостью. Поэтому, когда в поле ее зрения появился Филипп — милый, обходительный, простодушный, а главное — не сводящий с Элизы влюбленного взгляда, она не стала цепляться за бесперспективную прихоть и приняла ухаживания, а в скором времени и руку гражданина Леба, что не ново и не странно.* Филипп любил свою жену безбрежно. Он знал о сердечной привязанности, которую его супруга некогда питала к его другу, но незамутненная его душа и предположить не могла, что самые дорогие ему люди способны на коварство. Друг не подвел его и хотя Антуана невольно задела недолговечность чувств Элизы, он понимал, что не в состоянии составить ее счастье, а вот Филиппу это по силам. Понимала это и сама Элиза. Она по-своему любила мужа и ценила его внимание и заботу, но все же иногда нет-нет, да бросала тайные взгляды в сторону былого возлюбленного. Мине ли было ее судить? Впрочем, осуждения Элиза не заслуживала. Кто из нас без греха, а вот в душевной черствости ее уж точно нельзя было упрекнуть. Она приняла горячее участие в судьбе Мины и можно сказать взяла над ней шефство, организовав ее перевозку домой и ухаживая за больной. Доктор, осмотревший Мину, сказал, что горячка вызвана раной и непосильным напряжением, посоветовал постельный режим и выразил надежду, что организм сам справится с болезнью. И все же Мине пришлось бы туго без посторонней помощи, а ведь Элиза была беременна и ей самой порой было нелегко, однако она не бросила новую знакомую на произвол судьбы и оставалась с ней до самого вечера, пока не вернулся Барер. Тот уже слышал о возвращении Мины и сразу же поспешил к себе. Увидев, в каком состоянии его соседка, он горячо поблагодарил добровольную сиделку и с готовностью принял вахту. Он перетащил в спальню кушетку, чтобы быть рядом, если что-то понадобится. Мину бросало то в жар, то в холод и он терпеливо поправлял ее одеяло и менял компрессы на ее распаленном лбу и даже не пошел в комитет на следующий день, манкируя своими обязанностями. Мина пыталась его заверить в том, что никакой необходимости в его присутствии нет, но Бертран и слушать ничего не хотел. —Вот когда поправишься, тогда и отпадет необходимость, — сказал он. Но, конечно, долго отсутствовать он не мог, поэтому на другой день он раздобыл ей сиделку. —Жаль, конечно, что здесь нет Александрии, — вздохнул он, ничего не подозревая. «Да уж, — мрачно подумала Мина. — Действительно жаль!» А вообще, у ее состояния были свои плюсы. Ей никуда не надо было торопиться, ее никто не дергал, можно было спать пока морда не треснет, а Барер окружил ее максимально возможным комфортом. Она даже позволила себе немного покапризничать и он все кротко терпел. Он приносил ей завтрак в постель, он читал ей свежие газеты, он держал ее за руку, когда она засыпала, а ведь она и забыла уже каково это — когда кто-то заботится о тебе. Это было приятно, бессмысленно отрицать, и, конечно, в атмосфере душевного умиротворения она быстро пошла на поправку. На ней всегда заживало как на собаке, а долго бездельничать она не умела — начинала скучать. Недели через две после возвращения в Париж она уже могла выходить на улицу. Нога еще побаливала, но не критично и еще через неделю Мина вернулась к работе в комитете. Бертран, разумеется, был против, но она не слушалась даже Сен-Жюста, а уж Бареру в этом отношении вообще ничего не светило. В эти дни Мина сдружилась с Элизой. Сначала гражданка Леба заходила ее проведать на квартиру, потом, когда Мина поправилась, она стала после службы забегать к Дюпле. Тюилье старался не напрягать Мину , и она уходила иной раз пораньше. Сен-Жюста в Париже не было, а больше ее никто не контролировал, и ничего — ни один кролик не пострадал в результате этого опыта. Правда, истинная причина такой терпимости открылась довольно быстро — это Барер просил Тюилье не обременять Мину работой. Он вообще похоже задался целью как можно больше облегчить ей жизнь, чего бы это ни касалось, и доступные блага сыпались на Мину как из рога изобилия. «Да не оскудеет рука дающего!» — мысленно восклицала она, и вместо того, чтобы до ночи корпеть над чужими речами, вместе с новой подругой шла гулять. Элиза тяжело переносила первые месяцы беременности и свежий воздух шел ей на пользу. Она то и дело просила рассказать ей что-нибудь о Филиппе и Мина рассказывала, неизменно выворачивая на Сен-Жюста, во-первых, потому, что его было везде объективно больше и чаще, а во-вторых, потому, что догадывалась — Элизе приятно слушать об Антуане, она хочет этого и ждет. Наверное в таких ситуациях полагается ревновать, но ревности Мина не чувствовала и даже не потому, что не видела в подруге соперницу, нет — все было куда запущенней! На досуге занявшись разбором своего душевного расположения, она вдруг поняла, что не совсем ясно отдает себе отчет в том, что же на самом деле чувствует к Антуану. Безусловно уважение! То, как не жалея сил и не щадя себя этот человек трудился на благо своей родины, не могло не вызывать чувства глубокого респекта. Она поддержала бы его во всем, она верила ему безгранично, но все это было не то. Много-много лет она была уверена, что любит Сен-Жюста, а теперь, когда он был рядом, она засомневалась. Любить его оказалось делом непростым, очень уж трудный у него был характер. Мина и сама была далеко не подарок и отношения их больше походили на соревнование, кто кого одолеет, а ведь она себе все воображала иначе. Правда, в последнее время они как будто начали находить общий язык, но теплое чувство дружбы, зародившееся в душе во время пребывания на фронте, было слишком нежно, и с одной стороны нисколько не походило на те африканские, пусть и виртуальные страсти, которые питали фантазии Мины столько лет, а с другой — могло не выдержать Антуана в его парижской версии. Этот город, очевидно, плохо влиял на молодого комиссара, и при одной мысли, что ей снова придется терпеть его бесконечный пилеж, это хрупкое чувство грозило развалиться на куски. Новости с Восточного фронта баловали позитивом. Приказом Конвента (Максимилиан был настойчив и убедителен) Бодо и Лакост получили выговор и лишь по недоразумению остались в Эльзасе. Однако, эта мера сама по себе не помогла предотвратить демарш Оша. Но, кто предупрежден, тот вооружен и Сен-Жюсту удалось минимизировать потери. Генерала следовало разжаловать и предать позорной казни за предательство, но, не желая возбуждать брожение в умах, Антуан решил до конца кампании оставить за Ошем его звание, совершив кадровые перестановки таким образом, что злополучный генерал не мог без ведома Пишегрю даже застрелиться. Граница была восстановлена, на какое-то время линии фронта не угрожала опасность, поэтому Антуан счел возможным оставить армию и вернуться в Париж, где его ждали другие дела. Он вернулся победителем. Не так, как возвращались Лафайет или Дюмурье, чтобы кричали женщины «ура» и в воздух чепчики бросали, нет. Кроме коллег никто не заметил его возвращения и не поздравил с успехом. И все-таки это была победа. Его победа! Всего за какой-то месяц ему удалось то, что многие посчитали бы безнадежным. Он оставлял за собой стабилизированную и дееспособную армию, способную дать отпор и пойти в наступление, а ведь еще в начале октября Восточный фронт был практически обречен на поражение. И будь он хоть немного более тщеславным, его возмутило бы такое положение — он заслужил свои пятнадцать минут славы куда больше, чем генералы-предатели, но он делал это не для себя и почестей не ждал. Камил Демулен, остряк-памфлетист с которым они одно время даже были приятелями, но общение сошло на нет ввиду различия интересов, не удержался от колкости. —Теперь ты у нас герой, — с ухмылкой обратился он к Антуану, встретив его в вестибюле. — Где же твой лавровый венок? —В окопах, Демулен, — без тени улыбки отвечал Сен-Жюст. «В тех окопах, которых ты не видел в глаза, — подумал он еще. — В тех местах, которые ты всю жизнь обходишь стороной, предоставляя возможность другим умирать за твои пустые речи». Камил изменился в лице и не нашелся, что ответить. Он натянуто улыбнулся и торопливо побежал по лестнице наверх. «Вот же...,» — выругался про себя Антуан. Демулен все-таки испортил ему настроение. Коллеги должны быть заодно, должны поддерживать друг друга в едином деле, а не подкалывать при каждом удобном случае. Он осведомился, пришел ли Робеспьер и, получив отрицательный ответ, решил заглянуть к Мине, он ведь толком и не знал, как она. Элиза, правда, писала Филиппу, но тот, опасаясь задевать больное место друга, не сообщал подробности. А они так бестолково расстались! В их последнюю встречу ему хотелось ее прибить. Ее счастье, что она уехала, иначе он… он даже придумать не мог, что бы с ней сделал! Филипп и Дьеш уже давно ушли спать, а он все бродил по гарнизону, все не мог обрести душевное спокойствие. С одной стороны, так ей и надо, он неоднократно предупреждал, просил, приказывал — безрезультатно. С другой — она ведь женщина, а долг мужчины прощать даже семьдесят семь раз. И скорее всего Филипп прав, а сам он поступил недостойно. Непоколебимый в вопросах своего дела, он, когда доходило до взаимоотношений, вдруг начинал сомневаться — от этих женщин никогда не знаешь, какой ждать реакции. Совсем некстати всплыли в уме подробности ее спасения, полуголое тело под мокрой тканью, торчащие от холода соски… Антуан тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Нашел время пялиться на женскую грудь. Ей было холодно, ей было больно. Услужливое воображение тут же воспроизвело другую картину — раскаленное железо, искаженное от боли лицо Мины, ее тонкие пальчики на его предплечьях, острые ногти, бороздившие его кожу… Ему вдруг стало нечем дышать. В левом крыле лагеря царило оживление, оттуда доносились дружное пение и радостные крики. Антуан направился туда. —Что происходит? — спросил он у дежурного. —Братаются полки, гражданин комиссар, — доложил тот. — Полк регулярных войск с Испанским. Испанский полк состоял из наемных солдат и получил свое прозвание из-за того, что большинство солдат были родом из приграничных районов Пиренеев. Антуан горячо поддерживал подобные братские жесты, поэтому возражать не стал. Более того — направился прямо в центр событий, чтобы посмотреть. Солдаты были слегка навеселе. Обычно Сен-Жюст не допускал пьянства, но тут повод был уважительный. Его узнали. Один из испанцев подал ему кружку с пивом. —Выпейте с нами за братство, гражданин комиссар, — предложил он. Антуан принял напиток, недоумевая, для чего в центре стоят две деревянные колоды. Словно в ответ на его недоумение один из солдат, очевидно выполнявший роль распорядителя, поглядел в бумагу и объявил: —Шарль Гарне и Хуан Варгас. В ту же минуту соратники вытолкнули на середину тех, чьи имена были названы. Они уселись каждый на свою колоду, а с разных сторон к ним подступили еще четверо, державшие в руках молотки, гвозди и деревянные доски. Откинув волосы с уха каждого из сидящих, оснащенные досками солдаты приложили их с задней стороны уха, вооруженные гвоздями — с передней и подняли молотки, ожидая команды. —Воины Шарль Гарне и Хуан Варгас, с этого дня и этой минуты вы будете братьями до конца! — объявил распорядитель церемонии. Молотки дружно опустились на шляпки гвоздей, пробивая в мочках ушей дырки. Лица мужчин дрогнули от боли. Под радостный гомон распорядитель выдал новоявленным братьям по серьге в форме кольца. —Отныне вы одна кровь! — сказал он. — Храните друг друга, братья. И тут же подоспели товарищи по оружию, наливая хмельной браги, дабы отметить большое событие — не каждый день у тебя появляется брат, и в знак этого отныне их уши будут украшать серьги-кольца. Рабские кольца!** Антуан представил себе, как должно быть больно, когда в нежную плоть вонзается острие гвоздя. Наверное, это можно сравнить только с болью, которую причиняет раскаленный добела металл, с шипением и дымом прижигающий живую кожу. Волоски на его руках против его воли встали дыбом от одной лишь мысли, от одного воспоминания… —У вас не найдется серьги и для меня? — спросил он.