Дожить до термидора

Как это часто бывает, Мина проревелась и ей полегчало. «Ну и ладно, — подумала она, критично разглядывая в зеркало опухшие глаза, — ну и черт с ним». Жила она как-то раньше без него и теперь проживет. Совсем она с этими мужчинами поглупела, нет бы — делом заняться. По-правде сказать, она действительно как-то разленилась за время после возвращения из Эльзаса. Месяц коту под хвост! Нет, конечно, была уважительная причина, но ведь кризис давно миновал. И не Сен-Жюсты с Барерами ее должны были занимать, а совершенно другой человек. Ведь барона де Батца обнаружить так и не удалось. «Минуточку, — подумала Мина, — а почему именно де Батц?» Даже если этот диверсант действительно существует, он же не единственный в своем роде? Было бы даже странно, если бы Питт ограничился единственным шпионом, да и Мина на собственной шкуре убедилась, что это не так: знакомство с господином Рисом наглядно это демонстрировало. Кроме того, злодеяния де Батца хоть и были серьезны, но все же пока еще носили характер теории, а вот проделки Джеймса имели вполне реальные последствия. В деле шпионажа лучше синица в руке, чем журавль в небе и рано или поздно барон проявится, а пока стоит заняться фигурой ирландца, чтоб ему неровно икнулось. Теперь, когда у нее был доступ к архиву, добыть информацию оказалось совсем несложно. Правда, сведения были неполными, но и так рисовалась вполне четкая картина — и жизненный путь коварного типа гражданской наружности приобрел конкретные очертания. Джеймс Льюис Рис, потомок обедневшего дворянчика из графства Корк с юных лет познал прелести аристократического безденежья, когда положение обязывает соответствовать определенному уровню, а дома на голову сыплется потолок, который не на что починить. Войдя в возраст призывника, он, как и многие его земляки, отправился в качестве наемника в Америку, где рассчитывал обогатиться, не столько за счет жалованья, сколько благодаря сказочным богатствам местных жителей. Однако его планам не суждено было сбыться и, досыта хлебнув солдатской жизни, он вернулся на родину, с огорчением обнаружив, что отец его скончался, а отчий дом пошел с молотка. Оставшийся без крова Джеймс был вынужден добывать себе пропитание самыми разнообразными способами и не чурался никакого дела. Одно время он был купцом, потом шулером, потом бретером — и везде выделялся среди собратьев по ремеслу хваткой и новаторским подходом. В 1790-м году он перебрался Британию и там его способности заметил премьер-министр, который как раз перестал благоволить революционным идеям и происходящему на континенте. Питту в команду нужен был игрок со сноровкой и гибкой моралью и такой аферист как Джеймс ему пришелся как раз кстати. В 1791-м его имя промелькнуло в деле о побеге короля из Парижа, почти увенчавшемся успехом, если б не досадная оплошность Людовика. «Странно, — подумала Мина, — ведь два месяца назад он препятствовал попытке освободить из тюрьмы Марию-Антуанетту». Хотя нет, ничего странного. Степень его причастности к первой попытке побега не совсем ясна, однако в любом случае действовал он по заказу хозяина, а, стало быть, тогда Питт был еще заинтересован в сохранении монаршей семьи. Фигура Риса была замечена еще пару раз, но все как-то вскользь, а потом досье и вовсе обрывалось, и Джеймс как в воду канул. Мина взялась за документы, привязанные к конкретным делам, но там упоминался лишь какой-то безымянный британский подданный, а потом и это наименование исчезло — и в крупных авантюрах стала фигурировать персона того самого барона де Батца, которого они и пытались расшифровать. Однако, по данным того же архива барон де Батц к тому времени отбыл в Штаты и о его возвращении информация отсутствовала. Джеймс Рис же деятельно служил Питту в прошлом, канцлер весело пользуется его услугами и сейчас, сведений о долгосрочных отлучках Риса не имеется, а стало быть, нет никаких оснований полагать, что в этом сотрудничестве происходил перерыв. А что если настоящий де Батц по-прежнему находится за океаном, а его имя используется для отвода глаз? В конце концов, она же с самого начала подозревала это, изучая характеристики барона. Что если за именем французского дворянина стоит аферист европейского масштаба? Характер и размах Джеймса вполне соответствовали уровню производимых махинаций. Мелкий мошенник де Батц не смог бы осуществить дела подобного формата, а Рис — запросто, к тому же сразу ясен спонсор: вот вам и Англия, вот вам и Питт, и прав был Марат, предупреждая об английской диверсии. В памяти некстати всплыл последний день жизни Друга Народа. Отчетливо вспомнилась тошнота, подкатывавшая к горлу от выпитого натощак вина, холод стены, пробиравшийся через ткань рубашки, высокая фигура темноволосого незнакомца в переулке, поворот головы, грубая ткань его одежды… Мина ахнула, да ведь это тот самый мужчина, что перешептывался с хозяином кабака, где они с Маратом пили вино за здоровье новорожденного! Значит за ними следили, вернее, за Другом Народа следили — и следил не дилетант, раз Жан-Поль не заподозрил «хвоста». А кто? Она напрягла память, стараясь активизировать «Чертоги разума», но те оказались закрыты на переучет, зато воображение, виляя хвостом, подкинуло черты Джеймса, который сейчас был, что называется «в масть». Нет, отринула она это предположение, этак она начнет додумывать, и придет к ложным выводам. Надо вернуться к версии лже-Батца. Она была почти уверена, что права, но уверенность без доказательств не стоит ни гроша. Версию необходимо проверить, а для этого у нее нет правомочий — официально она по-прежнему числится в должности переписчика, а значит нужно рассказать в комитете, но чем уже круг посвященных, тем меньше шанс утечки информации. Барер, со свойственной ему практичностью, мог бы ей посодействовать, но скорее всего сейчас он ее и слушать не пожелает. Хочешь-не хочешь, а придется поговорить с Сен-Жюстом, он в курсе дела и менее подвержен предвзятости по сравнению с Робеспьером. И потом, одна голова хорошо, а две лучше, Антуан может знать то, чего не знает она. Поговорить наедине не удалось. На обычном месте Сен-Жюста не оказалось, впрочем, долго разыскивать не пришлось – он обнаружился в кабинете Максимилиана, который терпеть не мог формат open space и предпочитал индивидуальное рабочее пространство. — У тебя какое-то дело? – спросил Антуан. — Хотела поделиться соображениями, — ответила Мина, косясь в сторону хозяина кабинета. – Если ты занят, то можно и позже. — Давай сейчас, — предложил Сен-Жюст. Мина пожевала губы. Ладно, в конце концов они в одной команде. — Помнишь, я рассказывала о некоем Джеймсе Рисе? — Который чуть тебя не утопил? Как тут забудешь! Максимилиан бросил на друга пытливый взгляд, но лицо Антуана не выражало эмоций. — Так что с ним? — Я почти уверена, что это и есть тот барон де Батц, которого мы безуспешно ищем. Я кое-что сверила, вот, послушай. И Мина изложила свои подозрения. — Ну что ж, теория жизнеспособная, — сосредоточенно кивнул Сен-Жюст. — Еще доказательств бы попрямее. — Да, удостовериться не помешает, — согласился Робеспьер. — Но сейчас неподходящий момент. Думаю, нам следует воспользоваться тем, что агенты контрреволюции залегли на дно и решить не менее насущную проблему, пока Париж не захлестнула волна антирелигиозного фанатизма. Вот что получается, когда отнимаешь у народа его идолов и ничего не даешь взамен. Это действительно была острая проблема — антирелигиозные мятежи. Хотя, по правде сказать — не свежая: зародыши волнений они наблюдали и в Эльзасе. Уже осенью по всей Франции повсеместно священники отрекались от сана, сносились статуи святых в храмах, народ отказывался от прежних обычаев. Великий Нотр Дамм, а вслед за ним каждый крупный собор в отдельных городах переименовывали в Храм Разума. Провинция не отставала от столицы, но апогея волнения достигли именно в декабре по старому календарю, в то время, когда традиционно готовились встречать Рождество, и закономерно возник вопрос — а как теперь быть. Желающих перечеркнуть все, что существовало прежде, нашлось примерно столько же, сколько не готовых к настолько радикальным переломам, многие высказывались в защиту «санкюлота Христа», справедливо напоминая, что революция взялась защищать всех униженных, босых и голодных. Было бы даже удивительно, если бы на волне беспорядков не попытались нажиться предприимчивые граждане и они, конечно же, нашлись. — Не только Париж, — озабоченно покачал головой Антуан. – Я получил письмо от Дьеша два дня назад. Вот, послушайте, что он пишет. Ситуация в Эльзасе даже близко не напоминала спокойную. Еще в октябре, желая приобщить местные резервы к процессу чистки, Сен-Жюст объявил набор добровольцев в группу под рабочим названием «Народная пропаганда». Изначально планировалось выбрать человек пять-семь для контроля и надзора, а также в качестве связных — ни Сен-Жюст, ни Леба не в состоянии были отслеживать такой объем информации самостоятельно. Однако, желающих обнаружилось больше двух десятков и хотя уже тогда в душу Антуана закрались сомнения, он не стал препятствовать патриотическим настроениям и утвердил Пропаганду в качестве наблюдательного органа. И сначала все действительно шло по плану, однако стоило комиссарам уехать из региона, как дело начало приобретать скверный оборот. Пропаганда принялась стремительно разрастаться, причем за счет весьма сомнительных элементов; они придумали для себя униформу, самозванно провозгласили себя революционным комитетом и вместо предполагаемого надзора вели деятельность по существу карательную. Во главе группы стоял некий Евлогий Шнейдер, бывший капуцин и профессор богословия. Под его руководством наезды Пропаганды больше припоминали грабительские налеты, население, поначалу приветствовавшее реформы, начало роптать и на сей раз не даром. — Шнейдер приказал соорудить походную гильотину и возит ее с собой повсюду, — читал Сен-Жюст. — Он заранее предупреждает о выезде и жители намеченного населенного пункта дрожат от страха за имущество, жизнь и честь. — А почему муниципалитет не примет меры? — спросил Робеспьер. — Так ведь по факту Пропаганда утверждена правительством, — развел руками Антуан. — Нами! А после принятия нового закона о революционном правительстве у местного муниципалитета не осталось никаких самостоятельных полномочий и эти мерзавцы отлично понимают, что неуязвимы. Мне не следовало бросать дела в Страсбурге. — Ну так пошли уполномоченного, пусть разберется. В Конвенте ты сейчас нужнее. Ультра левые поняли, что мы нуждаемся в их поддержке против умеренных. Если мы не прижмем хвост Эберу и Шомету, они будут толкать народ к восстаниям, а не забывай, что хоть мы и призваны защищать интересы народа, но буржуазия — это то, что кормит страну. На призывах грабить награбленное долгосрочную перспективу не построишь. — Не думаю, что Эберу есть дело до долгосрочных перспектив, — подала голос Мина. — Его цель — прибрать к рукам как можно больше пока предоставляется возможность. Это перед простым народом он прикидывается чуть ли не нищим, а на самом деле это совсем не так. Максимилиан вздохнул. Как ни досадно было признавать, но им действительно приходилось закрывать глаза на многое. В частности на рафинированное стяжательство Эбера и его приспешника — Шомета. Что поделать — левые им сейчас нужны и для крутых мер не время. Революция требует жертв, в том числе и этических, иначе революционное правительство не продержалось бы у власти и месяца. Изначально по своей структуре Конвент Республики представлял собой партию революционеров и враждебную им сторону реакционеров, причем силы периодически перераспределялись, бывшие реакционеры переходили в передовой лагерь и наоборот — вчерашние активисты остепенялись и ратовали за умеренность. Тем не менее долгое время орган правительства был административно представлен так называемой Горой* и Жирондой, которую презрительно именовали Болотом. Так было во времена Марата, когда он сам, Робеспьер и Дантон, все они были монтаньярами и обретались в одном лагере. Смерть Марата помимо очевидных последствий, также повлияла на расстановку политических сил. Возмущенные санкюлоты взывали к отмщению, в результате от исходно левых монтаньяров отделилась группа ультра-левых, сместив таким образом Гору в центр. Поражение Жиронды образовало вакуум в правых рядах, а поскольку свято место пусто не бывает, туда перекочевали те, кто, официально находясь в составе Горы, придерживался политики осторожности и модерантизма. Правительство оказалось в положении, когда каждое крыло старалось перетянуть одеяло на себя. И, казалось бы, что такого, любое демократическое государство в 21-м веке именно так и живет, беда только в том, что революционная Франция все еще не имела действующей конституции. Да, была Декларация прав! Да, формально и конституция существовала, лежала честь честью в хрустальном ларце, в кощеевом яйце, только считать ее действующим документом не выходило и в шутку — декреты и распоряжения издавались чуть ли не ежедневно и зачастую противоречили тезисам конституционного документа в угоду сложившимся обстоятельствам. В условиях же отсутствия четких границ всегда процветают проходимцы, и в этот раз они явились миру в образе главарей крайних левых, которых за глаза называли «бешеными». Жак-Рене Эбер вращался в политике давно. Уже в 1790-году он начал выпускать газету «Папаша Дюшен» и приобрел огромное влияние на толпу благодаря резкой критике всего и вся и нецензурной лексике, которой пестрели его статьи. В каком-то смысле он действовал в одном направлении с Маратом, с той разницей, что последний даже в мыслях не держал нажиться на деле свободы, а вот папаша Дюшен, как называли самого Эбера, не видел в этом ничего предосудительного, если никто не узнает. После смерти Друга Народа Эбер из кожи вон лез, стараясь занять опустевшую нишу. В своих речах он обрушивался на собственников, призывал резать богачей и уничтожать буржуазию как врагов народного дела и душителей свободы. Народ ему верил, как верил Марату и считал, что Эбер так же чист и неподкупен, каков был Марат. А вот о тайных финансовых аферах Эбера народу было неизвестно, равно как и о том, с каким пренебрежением он отзывался об «этом сброде» во время своих интимных ужинов с влиятельными людьми и богатыми иностранцами. Конечно, Робеспьер об этом знал. И, увы — вынужден был до поры до времени молчать, так как Гора, зажатая между двумя партиями, то и дело кренилась то в одну, то в другую сторону, вынужденная лавировать между ними словно корабль между Сциллой и Харибдой.** Ведь только благодаря содействию Эбера им удалось свалить роялистски настроенных жирондистов, пытавшихся закончить революцию и вернуть власть тирану. Эбертисты же, почувствовав в своих руках мощный политический рычаг, начали давить изо всех сил. Уже не довольно было арестов и реквизиций, в ход пошла тяжелая артиллерия — Эбер потребовал упразднения христианского вероисповедания и замены католичества на культ Разума. С одной стороны все было логично — католическая церковь и впрямь много грешила и час расплаты настал закономерно, но уж больно по иезуитски действовал предводитель «бешеных». Когда-то он начинал билетером в варьете и был уволен за воровство. С тех пор он понял, что когда крадешь по мелочи — обязательно попадешься, а вот по крупному — совсем другое дело. Имущество церкви разворовывалось со страшной силой, а у правительства не оставалось ни сил ни резервов для того, чтобы отследить, пресечь. На дехристианизации нагрел руки сам Эбер, его подручный Шомет, многие другие и Робеспьер это знал. И вынужден был до поры до времени терпеть! — И не один Эбер, — словно прочитав его мысли, добавила Мина. — Тот же Шнейдер — ставленник Шомета и тоже, небось, не задаром старается. — Откуда тебе это известно? — удивился Антуан. — Дьеш говорил, — пожала она плечами. — А мне сказать не могла? — Я думала ты в курсе. Ведь Дьеш поддерживал Пропаганду. — Не надо было бросать регион, — вздохнул Сен-Жюст. — В Париже эбертистов трогать все равно нельзя, попробуем прищучить их с другого конца. Кроме того, вернуться пришлось бы в любом случае, Эльзас — все еще территория войны. Завтра же еду! Мина поняла, что де Батца они ловить не будут. — Ладно, — кивнула она. – Вернемся к барону как приедешь из Страсбурга. — Да! — внезапно согласился Антуан. — Обсудим позже. Она вышла из кабинета слегка озадаченная равнодушием Сен-Жюста к вопросу иностранного шпионажа, ведь он проявлял к нему столько интереса, а тут… Впрочем, ей не пришлось долго теряться в догадках — она еще не дошла к себе, как ее окликнул голос Антуана. — Что ты собираешься предпринять в отношение барона? — спросил он, догнав ее. — Ничего, — ответила Мина. – Я с тобой посоветоваться хотела, но тебе не ко времени. — Найдется время, — уверенно кивнул он. — Завтра я возвращаюсь в Эльзас. Поедешь со мной? — Я? — от удивления у нее челюсть выпала. — Я думала ты со мной больше ни в жизнь и никуда. — С тобой действительно хлопот не оберешься, но работаешь ты толково. Пользы от тебя больше, чем проблем. — Ух ты! — саркастически усмехнулась она. — Комплимент, да какой шикарный — «пользы от тебя много». — Ты поедешь или нет? — нетерпеливо переспросил Антуан. — А как же Филипп? Сен-Жюст вздохнул. — Филипп не может. — Это что за новости? Что-то случилось? Ну, случилось — не случилось, а поехать Филипп на сей раз действительно не мог. Вернее, мог, но ценой семейного конфликта, так как Элиза ни в какую не собиралась куковать всю жизнь без мужа. Конечно, она выходила за революционного активиста и могла предполагать, что его чаще всего не будет дома и все же ей совсем не нравилось жить как вдова при живом муже и ее можно было понять. Бедный Филипп разрывался между долгом и плачущей женой и неизвестно чем бы все это кончилось, не вмешайся Антуан, который твердо заявил, что никуда товарищ не поедет и что он, Сен-Жюст, отлично справится сам. Конечно же, это было неправдой, и Филипп понимал, что в одиночку даже стальному комиссару не совладать с целым регионом, но в глубине души был благодарен другу. Была благодарна Элиза. А вот кое-кто мог и не согласиться с таким решением. — Робеспьер узнает и будет зудеть, — выразила опасение Мина. — Задним числом не страшно, — отмахнулся Сен-Жюст. — Ну это кому как! Надо быть слепым, чтобы не заметить, как его корежит от одного моего вида. — Находясь в Эльзасе ты точно не попадешься ему на глаза. «Да его колбасит от моего присутствия рядом с тобой, придурок!» – воскликнула про себя Мина, но вслух мысль не озвучила. — Знаешь, у меня идея. Пусть по документам едет Филипп. — А какая разница? — продолжал тупить Сен-Жюст. — Максимилиан так и так узнает. — Ну так задним числом же не страшно, — передразнила его насмешница. — Я сама выпишу ордер на командировку. — Ну, делай как знаешь, — не стал вникать в тонкости коллега. — Завтра выедем пораньше, будь готова. — Всегда готова! — торжественно произнесла Мина пионерский клич и пошла искать Барера. Идея подтасовать документы возникла не на пустом месте. Конечно, с точки зрения камуфляжа она не имела никакого смысла, но командировочным полагались хорошие суточные, а когда деньги бывали лишними? У Филиппа семья, прибавление ожидается — будет неплохое подспорье для бюджета. Жалование-то у депутатов было грошовое! Смешно сказать — даже Антуан получал по табелю восемнадцать су в день. При его объеме работ, при степени ответственности, которая на него возлагалась, при том нечеловеческом напряжении и риске, при которых приходилось действовать, его вознаграждали так же, как рядового поденщика. Вот оно — равенство и братство! При виде Мины Барер было оживился, но быстро взял себя в руки и принял спокойное выражение. Все-таки у него был замечательный характер, он умел держать себя в руках когда необходимо. И хотя Мина отказала ему и сделала это не совсем вежливо, он счел ниже своего достоинства опускаться до мстительности. — У меня к тебе просьба, — сказала Мина, поздоровавшись. — Иначе бы ты здесь не была, — понимающе кивнул тот. — Завтра я еду в Эльзас, но ордер нужно выписать на имя Леба. — Почему? — Ну какая разница? — передернула плечами она, но все же пояснила. — Ты наверняка слышал, что его жена беременна. Знаешь, сколько стоят дети! Деньги Филиппу пригодятся. — А тебе нет, что ли? — Ой, да много мне надо? — шутливо отмахнулась Мина. — Уж не пропаду как-нибудь. — Не сомневаюсь даже, — двусмысленно ответил Бертран, но сел за стол и принялся выписывать документ. — Без документов у тебя и полномочий не будет. — Напугал ежа! — фыркнула она. Когда ее это останавливало? — Передай, пожалуйста, Филиппу сам. Только завтра. А то он не знает, еще кинется справедливость восстанавливать. Барер кивнул. Помолчав пару секунд, словно что-то обдумывая, он вдруг спросил. — Ты едешь потому, что тебя позвал Сен-Жюст? И формально это действительно так и было, но она прекрасно понимала, что он имеет в виду. — Это имеет какое-то значение? — ответила она вопросом на вопрос. Бертран вздохнул, но не стал настаивать. — Если тебе что-то понадобится — напиши, — сказал он. — Я окажу тебе любую посильную помощь. — Спасибо, — негромко отозвалась Мина. Они оба замолчали и пауза провисала. Наверное лучше всего было бы сейчас развернуться и исчезнуть, но Мина чувствовала, что Барер этого не заслужил. Ведь по большому счету этот человек ничего плохого ей никогда не сделал и даже наоборот. Разве не он пригрел ее в своем доме? Разве не он ухаживал за ней, когда ей было плохо, не он заботился об ее житье-бытье, не взял на себя прозу существования? Так в чем же он виноват кроме того, что его угораздило влюбиться не в ту женщину? Она легонько дотронулась до его плеча. — Прости меня! — сказала она мягко. — Я ничем не хотела тебя обидеть. Давай останемся друзьями. — Обещаю, — ответил Барер. — Что бы ни случилось!