Дожить до термидора

Из Парижа они выехали рано, еще и не думало светать. Антуан сам заехал за Миной, помог с вещами. — Мило у тебя, — похвалил он ее жилище. — Чисто. — Кому и когда тут мусорить? — резонно заметила она. — А что, входную дверь на ночь не запирают? Я не звонил, — сказал он, выглядывая из окна второго этажа на безлюдную улицу. — Да нет, это я открыла заранее. Но иногда забывают закрыть — народу здесь достаточно живет. — Проходной двор! — заключил Антуан. — Вот видишь, как тебе повезло, — фыркнула Мина. Надо сказать, ему действительно повезло. Не прошло и пары дней, как Тюилье подыскал ему отличную квартирку с милой и заботливой хозяйкой, а главное — без соседей. Полина — владелица квартиры, была на седьмом небе от своего постояльца, да и сам он как-то подустал от общежитий. Что он — не человек, что ли? Экипаж трясло по мостовой и, поскольку было еще совсем темно, оба решили вздремнуть. Получалось плохо ввиду холодного ветра, задувавшего во все щели. — Мерзнешь? — спросил Сен-Жюст. — Как собака, — призналась Мина. — Садись рядом, — предложил он. — Теплее будет. И хотя это предложение было не совсем комильфо, но было действительно зябко, а от мысли, что в дороге им придется провести почти весь день, стало еще холоднее, и она решила не ломаться. Она пересела на лавку рядом с Антуаном, и тот накрыл ее полой своего плаща. Даже через слои одежды чувствовалось тепло, исходящее от его тела. — Ты горячий как печка, — заметила Мина. — Ты часом не заболел? — Нет, — ответил он. — У меня всегда так. Зато я не чувствую холода. — Это каждая жаба так могет, — ехидно поддела его соседка. — Я имел в виду, что не мерзну, — улыбнулся Антуан. Спать за разговором расхотелось, но в тепле сиделось уютно. Мина прислушалась к себе. Она поймала себя на мысли, что ее покинуло чувство дискомфорта, которое раньше постоянно напоминало о себе в присутствии Сен-Жюста. Пока она надеялась на его взаимность, это рождало в душе и теле некоторую напряженность, теперь же, когда счетчик обнулился, она перестала накручивать себя и внезапно ей полегчало. Чтобы проверить свою догадку, она придвинулась к Антуану чуть ближе, воспользовавшись ухабом на дороге. Он не отодвинулся и не предпринял попыток вернуть ее на место, а сама Мина не испытала никакой неловкости, зато стало еще теплее и мягче. — Клади уже голову, — практично предложил Антуан, подставляя плечо. — Нам долго ехать. Вообще-то он не любил, когда на нем лежат, это никогда ему не нравилось и не каждой женщине он это позволял. "А зачем сейчас это сделал?" — думал он, откинувшись на спинку сиденья, чувствуя давление чужого тела сбоку. — "Да чтобы проверить", —тут же ответил внутренний контролер. Глупо скрывать от самого себя — и Сен-Жюст понимал, что его влечет к Мине. Почему — сложно ответить однозначно. Она совсем не соответствовала его пониманию о красоте и женственности, она была язвительной и колкой, но и достоинств у нее хватало. И с фактом, что она ему небезразлична, Антуан уже смирился. Но все это было совершенно неважно, значение имело лишь то, что он решил не давать волю эмоциям, и сейчас, когда женское тело прижалось к его боку, он безжалостно воспитывал свою волю. Ничего не происходит, внушал он себе, он совершенно спокоен. И Максимилиан неправ, он сумеет удержать себя в узде. С чего Робеспьер вообще взял, что женщина сможет встать между ними? Между ним и его пламенной страстью служить отечеству? Он вполне отдает себе отчет, что некоторые вещи нельзя совместить, вон хоть Филиппа возьми, мог сейчас ехать с ним в Страсбург, но не под ружьем же его к алтарю гнали? Теперь у него и перед женой есть обязательства. Антуан слегка повернул голову в сторону попутчицы. От нее пахло душистым мылом. Приятный запах! Мина была чистоплотна и ему это нравилось — грязь он просто ненавидел. В условиях нового режима люди как-то распустились и начали выставлять напоказ то, что изначально делалось в силу бедности — стали щеголять обносками и немытыми телами. Зимой это было не так чувствительно, как летом, но все равно неприятно. Мина всегда (пока позволяли обстоятельства) была вымыта до скрипа, одежду носила чистую, хотя он знал, что она не брезглива и тут они были похожи. «Интересно, — подумал Антуан, — какие ароматы она предпочитает?» Неважно! Совершенно неважно, он спокоен и невозмутим как Иосиф перед женой Потифара.* Он так решил и точка. За свою недолгую жизнь он успел вкусить разных наслаждений, он узнал их цену и осознал, что любовь и страсть — ничто по сравнению с настоящей дружбой. Любовь разобьется о частые встречи, страсть угаснет, как огонь погасает без топлива, и лишь единение душ, порожденное родственными устремлениями и мечтами, способно жить вечно. Что он без Максимилиана? Что он был прежде, чем судьба свела их на одном пути? У него не было отца, который мог стать его наставником, не было брата, на которого бы он мог смотреть с восхищением, не было друга, равного ему во всем. В Робеспьере он нашел то, что безуспешно искал. Максимилиан стал ему опорой и вдохновением. Все, о чем Антуан мечтал, находило отклик в сердце друга, все, чем он дышал, ради чего билось его сердце. Робеспьер был чист и бескорыстен, тверд и полон веры в светлое будущее Франции. В свое время Антуан писал, что чтит его как Бога, и это было правдой — весь мир бы положил Сен-Жюст к ногам своего друга, пожелай лишь тот. Нет и не было в мире силы крепче их дружбы! Ничто на свете не сможет разрушить их связь! Не родилась еще женщина, способная встать между ними! Экипаж дернуло и Антуан инстинктивно подхватил дремлющую Мину, не позволяя ей упасть. Ехали они быстро. Но все равно долго. Чтобы развлечь себя, Мина смотрела в окно, но пейзаж был унылым и однообразным — голые поля, островки снега вперемешку с грязью, иногда попадались редкие крестьяне, у колодцев женщины, замотанные в сто одежек ждали в очереди за водой, худосочная скотина, подрагивая, щипала остатки подмерзшей травы у покосившихся заборов. Осенью по инициативе Сен-Жюста все земли бывших аристократов распахали и засеяли конфискованным зерном, но до урожая нужно было еще дожить, а между тем зима вступала в права и довольно круто — уже ударили морозы, цена на дрова подскочила, начались перебои с водой, с продовольствием… — Если так будет морозить всю зиму, то дело плохо, — заметила Мина. — Народ способен преодолеть трудности ради благого дела, — сказал Антуан. — Но плохо то, что бедственным положением народа пользуются мошенники. Из-за этого нам приходится применять непопулярные меры. — Вроде казней на гильотине? — Это же не самоцель, — ответил Сен-Жюст. — Но как прикажешь бороться с теми, кто нарушает закон о фиксированных ценах? — Пожестче можно, — предложила Мина. — С каких пор ты стала такой кровожадной? — Да при чем тут я? — возразила она. — Разве тебе самому нравится то, чем занимаются монтаньяры? Когда надо было свалить правых, вы обратились за помощью к «бешеным» и они тут же начали качать права. Чтобы теперь урезонить эбертистов придется просить содействия партии Дантона, и вот увидишь, они не замедлят потребовать платы за услугу. — Ну и куда ты клонишь? — Да взять бы их всех…в один мешок…чтоб не мешали страной управлять. — Мина! — лицо Антуана стало серьезным. — Ты соображаешь, что говоришь? То, что ты сейчас предлагаешь, называется монархией. А монархию мы только-только свергли. — Да не вопрос! Продолжайте кланяться то тем, то этим. — Никто кланяться не собирается. Но и спускать всяким Эберам и Шнейдерам тоже не будем. В Страсбург они въехали уже затемно. Глава муниципалитета — гражданин Гато, встретил их с радостью. — Мы не ожидали вас, гражданин комиссар, — виновато развел он руками. — Если бы вы оповестили о приезде, мы хоть комнату бы приготовили. — Это мелочи, Гато, — деловито ответил Сен-Жюст. — Что у вас тут происходит? Пока для прибывших готовили жилье, Гато ввел их в курс дела. — Пропаганда подмяла под себя почти весь регион. Они вооружены и не подчиняются командам муниципалитета. Провозгласили себя народным комитетом справедливости, а видели б вы эти рожи, гражданин комиссар! Бандиты с большой дороги все как на подбор. — Ну, бандиты-не бандиты, а по недавно введенному закону никто не имеет права присваивать себе звание народного органа. Единственный народный институт теперь — Конвент, а исполнитель — Комитет общественной безопасности. И на этом мы их прижмем как миленьких. Теперь к снабжению… Со снабжением тоже оказалось не все гладко. Стоило ослабить надзор и снова начались перебои, объявились случаи хищений. Сен-Жюст недовольно заворчал. — Оставь вас без присмотра, — упрекнул он уполномоченного. — Где счета? — Все в канцелярии, — виновато оправдывался Гато. — Завтра будут в вашем распоряжении. — Сегодня, — рыкнул Антуан. — Сейчас же! Мине стало слегка жалко бедного администратора, но вступаться она не стала. — Ладно, ты уж тут сам распекай, — сказала она. — Я пока пойду, проветрюсь. Оставив Гато на растерзание, она вышла в город. Хотя было уже темно, но еще не поздно и, несмотря на холодную погоду, горожане не спешили прятаться по домам. Привычку праздновать не искоренить за один день и хотя официально рождественские праздники отменили, но потребность общинности осталась, угроза войны на время отдалилась, комендантский час отменили и город снова жил. Как-никак Страсбург был столицей Эльзаса, здесь было чем себя занять. Впрочем, развлечений Мина не искала, ее интересовала информация. А кто в городе все про всех знает? Правильно — проститутки! — Да что ж такое? — сокрушался Сен-Жюст. — Только тебя с поводка спустишь, ты сразу по девкам! — Между прочим, бесценный источник информации, — не смутилась Мина. — Зря пренебрегаешь. А вот Шнейдер поумней тебя — не брезгует, даром, что бывший капуцин. — Избавь меня от подробностей его личной жизни, — скривился Антуан. — Его личная жизнь тут ни при чем, он их услугами пользуется не ради себя. Он ради ближних старается, причем буквально. Удальцов своих развлекает, ну и девчонки не в накладе — и клиент и покровитель. — А деньги откуда берет? — Вот! — Мина подняла указательный палец. — Хороший вопрос. Говорят, Шнейдер штрафует направо и налево. — Я тоже! — многозначительно заметил Антуан. — С той разницей, что ты на это имеешь право и сдаешь штрафы в казну. А вот куда идет реквизированное Пропагандой — это мы еще будем поглядеть. Я не удивлюсь, если у них вообще не слыхивали как будет по-французски слово «учет». Там же половина банды языка не знает. — В смысле? — нахмурился комиссар. — В прямом, — пожала плечами Мина. — Девки говорят, что в составе Пропаганды наверное четверти три — иностранцы. — Ничего так орган борьбы за свободу Франции, — потер висок Сен-Жюст. — Конечно, само по себе это ничего не значит, — неопределенно развела руками Мина. — Только странно все-таки. — М-да, — задумчиво протянул Антуан. — Припру-ка я завтра Дьеша к стенке. Он же вроде как комендант, вот и пусть отчитывается, почему иностранцы заправляют делами. — Сомневаюсь, что он получит удовольствие, — нахально ухмыльнулась Мина. — Эй, — одернул ее напарник. — Давай ты не будешь перенимать дешевых замашек. А вообще ты молодец, оперативно действуешь. И как у тебя получается к этим дамам в доверие входить? Последнее, хоть и было сказано с серьезным лицом, но не уловить поддевки Мина не могла — не на ту напал. — Так я их не пугаю, я ласково, — съязвила она. — Это у тебя чуть что, сразу — к стенке! Сен-Жюст даже нос вздернул от возмущения, всем видом показывая, что не намерен продолжать в подобном тоне. Мина махнула на него рукой. — Пойду к себе, — сказала она. — Где мне отвели? Сен-Жюст нахмурился. — Вот здесь, — ткнул он пальцем в походную кровать; Мина сразу то и не заметила, что в комнате два койкоместа. В ответ на ее недоуменный взгляд он только развел руками. — Никто ж не знает, что ты девочка! — Попадос! — выдохнула Мина. — Ты не мог, что ли, сказать что храпишь? — Я не храплю! — Это мы как раз и проверим. — Ладно тебе, не кипятись, — примирительно сказал Антуан. — Завтра утрясем. Кое-как переодевшись, она легла в кровать, но то ли выспалась по дороге, то ли еще что, а сон к ней не шел. Она лежала тихо, вслушиваясь в ровное дыхание Сен-Жюста, который занимал кровать у противоположной стены. Часы на городской ратуше пробили полночь, а у нее сна было — ни в одном глазу. Покосившись на соседа, она тихонько села на постели, поджав под себя ноги и натянув одеяло на плечи. — Что не спишь? — вдруг раздался негромкий голос Антуана. Мина даже вздрогнула. — А ты? Он приподнялся на локте. В лунном свете его русые кудри отливали серебром, а черты приобрели графичность, придавая лицу сходство с античной статуей. Мина усмехнулась про себя. Спору нет, античные статуи на лицо были — дай бог каждому, только вот фиговые листки как-то портили общее впечатление. А вот интересно, мелькнуло в голове, как у него в смысле фигового листа? Боеспособен? Ей даже на минуту стыдно стало, какие развратные мысли лезут в голову. С другой стороны ее вины тут не было. Ведь только собралась не обращать на него внимания и нате — она уже спит с ним в одной комнате, и между койками не больше двух метров, руку протяни — и почувствуешь под ладонью гладкую кожу. Что он там говорил — всегда горячий? А если к нему пристать, он сильно отбиваться будет? Как бы ни щекотлива была для нее ситуация, но все-таки она была эмансипированным продуктом двадцать первого века и ее колебания не шли ни в какое сравнение с теми эмоциями, которые сейчас переживал Антуан. Во-первых, ему было жутко неловко из-за того, что Мина видит его в нижнем белье. Он, всегда затянутый и застегнутый на все пуговицы, сейчас предстал перед ней в рубашке, шея голая, грудь открыта — неслыханный конфуз. Во-вторых, сколько бы он ни крепился, но ведь он живой, он еще молод, ему всего двадцать шесть лет. В темноте тесной комнаты, в тишине глухой ночи, на расстоянии вытянутой руки находилась женщина, к которой его влекло и которую он запретил себе трогать. Он почувствовал прилив жара, заливавший волной низ живота. А если она заметит его волнение? Щеки Сен-Жюста залились краской. — Я думаю, когда лучше прищучить Шнейдера. Сразу, по обвинению в самозванстве или чуть подождать и найти компромат посерьезней, — сказал он чуть глухим голосом. — Ага, — отозвалась Мина. — Вот и я считаю. — Что? — поинтересовался Антуан, тоже садясь на кровати и запахивая рубашку. — Пропаганда в данный момент насчитывает больше пятидесяти членов. Серьезный штат. Серьезные дядьки. Я видела одного в городе, девицы показали. Им нужно платить жалование, не из энтузиазма же они воюют. А для этого одних штрафов маловато будет. — Да при чем тут штрафы? — удивился Антуан. — Я так просто уверен, что деньги не оттуда берутся. — Да? И откуда же? — Если Шнейдер действительно связан с крайними, значит у него те же методы, что и у Эбера. Папаша Дюшен не считает грехом прибрать к рукам имущество церкви, почему бы Шнейдеру не заниматься тем же самым. Уж кто-кто, а он точно знает, чего и сколько есть в храмах. — Только во Франции ему это добро ни к чему, неликвидно оно сейчас. Единственный способ — переправить и сбыть за границей, — выразила предположение Мина. — Которая недалеко, — кивнул Сен-Жюст. — Не исключено, что для этой цели он и набрал в Пропаганду иностранцев. — Значит сейчас его брать нельзя, — заключила Мина. — От обвинений в злоупотреблениях он все-равно отобъется. — Да, я тоже считаю, что стоит выждать пока он выведет нас на более значимые вещи. Они снова замолчали, тишина становилась тягостной, неловкость и напряжение между ними можно было резать ножом. «Елки, — подумала Мина, — это будет долгая ночь». Эх, сейчас бы сто грамм накатить для храбрости. А еще лучше — пол-литра и вперед, на подвиги! — Ой, как же я забыла, — вдруг воскликнула она. — О чем? — отозвалось из полутьмы. — Вот ты ругаешься, а девочки мне посоветовали, где купить толкового вина. Я в прихожей оставила. Может, выпьем, а то не спится что-то? — А давай, — выдохнул Сен-Жюст. Ему вдруг до чертиков надоело постоянно сопротивляться. Захотелось пустить все на самотек и будь, что будет. Пока она бегала за бутылкой, он успел зажечь свечу и наскоро одеться, впрочем Мина, казалось, даже не заметила перемены. Антуан открыл ножом вино и налил его в стаканы — по комнате тут же потек пряный запах алкоголя, фруктовый букет цвета крови. Они выпили просто так, без тоста, ни за что, не чокаясь. — Ну ты и шустрая, — облизнул губы Антуан. — Успела же раздобыть. — А на кого надеяться? — посетовала Мина. — Все сама, все сама. — Неужто? А я слышал, Барер о тебе в лучшем виде заботился. — Это кто сказал? — прищурилась она. Антуан, поняв, что болтнул лишнего, не ответил. Вместо этого он спросил. — Ты уже помирилась с ним? — Я с ним не ругалась, — пожала плечами Мина. Вино оказалось забористым, ну или это она совершенно отвыкла пить — она почувствовала первые признаки веселой стадии опьянения. — Кажется, он другого мнения, — усомнился Сен-Жюст. Он тоже как-то вышел из формы и даже такой пустяк, как стакан вина уже дал о себе знать — он почувствовал как пьянеет.— Между вами что-то было? Сказал это и тут же сгруппировался, ожидая, что вот сейчас она ему даст по морде. Надо же — такая бестактность! Но Мина — ничего, не обиделась. Она задорно вскинула брови. — Вы, гражданин, с какой целью интересуетесь? Щеки Антуана порозовели от смущения. — Извини, — сказал он. — Это вино мне развязывает язык и побуждает задавать нескромные вопросы. — Еще? — Мина многозначительно показала на бутылку. Антуан засмеялся. — Давай хоть стоять у этого не будем, — предложил он, садясь на кровать. Мина присела на край рядом. Антуан долил стакан. Ему вдруг стало так хорошо, как он уже и не помнил, когда было в последний раз. По венам потекло приятное тепло, огонь свечи подрагивал, отбрасывая на стену причудливые тени, в его свете глаза Мины потемнели и блестели одновременно, черты смягчились, губы покраснели от вина. „С чего я решил, что она некрасивая?“ — вдруг пронеслось в голове. — Слушай, — вдруг сказала Мина, утираясь. — А что если Шнейдер — посредник? — В каком смысле? — Ну, если Эбер действительно расхищает церковное добро, ему же это куда-то нужно девать. Спору нет, Эльзас — регион богатый, но с парижскими храмами ему не равняться. Что если это брат Евлогий и вывозит реквизированное имущество за границу, а денежки потом переводит своему хозяину. — Или, что еще вернее — на заграничные счета на имя своего хозяина, — задумался Антуан. — Французские активы были бы слишком очевидны, а репутацией представителя бедноты Эбер дорожит. — Еще бы, она же его кормит. Сен-Жюст посмотрел на Мину с восхищением. — Это многое меняет. Если все окажется именно так, то нам не придется прибегать к помощи модерантистов, чтобы выбить ультра из седла. — И Гора на какое-то время будет избавлена от давления фракций, — поддакнула Мина. — Эх, не подведи, папаша Дюшен! Она засмеялась, обнажая ровные белые зубы, щурясь и стараясь не расплескать вино. Антуан отхлебнул еще и покачал головой. — Не могу в это поверить! — Во что? Сен-Жюст оперся спиной о стену. — Я почти голый, почти пьяный, пью вино в постели… — Почти с женщиной, — ввернула Мина. Антуан поперхнулся вином от смеха. — И при этом обсуждаю антинародные планы ультра-левых. Если честно — я в шоке! Они глянули друг на друга и рассмеялись. — Тебе не холодно? — спросил Сен-Жюст, успокоившись. До него только тут дошло, что Мина по-прежнему сидит в одной рубашке. — Уже нет, — ответила Мина и голос ее внезапно осип то ли от смеха, то ли от вина. Эта хрипотца неожиданно взволновала Антуана. Мина потянулась, чтобы плеснуть в стакан еще, и в вырезе рубашки на мгновение мелькнули очертания груди. Сердце Антуана участило бег. — Ты такая чудесная, когда пьяная, — с нежностью в голосе произнес он. — Да, ты тоже чудесный, когда я пьяная! — без промедления отозвалась Мина. Ну что ты будешь делать с этой насмешницей! Ей лишь бы позубоскалить. — Я серьезно, — негромко произнес Сен-Жюст. — Ты — замечательная. С твоим умом, с твоими талантами… — … и с моей неземной красотой, — подсказала она. — Продолжай, у тебя здорово получается. — Тебе стоит только пожелать и любой мужчина окажется у твоих ног, — последние слова он говорил уже почти шепотом. - Даже ты? — вдруг спросила она. «Я уже давно там!» — безмолвно ответил Антуан. «Так что ж ты меня не поцелуешь, глупый?» — одними глазами спросила Мина. Между ними снова повисло молчание. Антуан прикрыл глаза, вертя в пальцах стакан с недопитым вином. Ему до боли, до дрожи захотелось обнять ее, целовать, избавить ее от этой глупой рубашки, любить до утра, ведь она — он чувствовал — тоже хочет этого. В животе опять заныло. Когда в последний раз он был с женщиной? Ведь это было уже так давно. Тереза, это была Тереза, с тех пор прошло больше двух лет, других не было, ничего не было у него, поглощенного страстью к своему делу. Неужели он не заслужил хоть каплю простого счастья, хоть надежду на взаимность? Неужели ему никогда не искупить своей вины? Воспоминание о Терезе отрезвило его. Тогда он поддался импульсу и все кончилось плохо. Кто сказал, что теперь будет иначе? Не нужно позволять себе забыться, он спокоен, он совершенно спокоен. Антуан залпом допил вино и поставил опустевший стакан на стол. — Уже поздно, — сказал он. — Давай спать.