Дожить до термидора

На Париж уже опустилась ночь, когда Мина въезжала в город. Продрогшая, голодная, насмерть уставшая, она мечтала лишь о том, как наконец растянется на кровати, расправит затекшие ноги, закроется одеялом с головой, чтобы собственным дыханием согреть свое промерзшее тело. Однако, она помнила, чем закончилась остановка дома в последнее ее возвращение. Правда, тогда она была больна, но закон подлости никто не отменял, и у нее было полно шансов подхватить в дороге простуду. Нет, решила она, сначала к Сен-Жюсту, потом к себе, тем более, что это было не так уж и далеко, каких-то пять кварталов, в крайнем случае, можно дойти и пешком. Только бы он оказался дома. Она велела вознице ехать на улицу Комартен. Подъехав к дому, она увидела в верхнем окне свет. Полина, домашняя хозяйка, ложилась спать довольно рано, стало быть, свеча горела в комнате Антуана, наверняка он еще работал. Мина, попросив кучера немного подождать, вышла из экипажа и позвонила в колокольчик, который в ночной тишине прозвучал громко и резко. На звон вскоре отворилась дверь. На пороге стоял Сен-Жюст. При виде нарушителя ночного покоя он сначала собирался что-то сказать, но потом, бросив взгляд на кучера, передумал и пропустил Мину в дверь, затворяя ее, чтобы морозный воздух не проникал в дом. Мина сняла шляпу, встряхивая слежавшиеся под ней волосы. — Я боялась, что не застану тебя, — сказала она. — Есть новости? — спросил Антуан. — Да, — ответила Мина. — Хорошие и плохие. — Это надолго? — А ты занят? — Нет, — ответил Сен-Жюст. — Но кучера стоит отпустить. На улице мороз, бедняга и так наверняка заледенел. Ночь выдалась и впрямь холодная — подходил к концу февраль, зима никак не желала сдаваться. Мина кивнула, мол, пожалуй. — Поднимайся наверх, — сказал Антуан. — Я распоряжусь. Он вышел на улицу как был, в одном камзоле. Мина, повинуясь приглашению, поднялась на второй этаж и вошла в комнату, разглядывая интерьер. Не то, чтобы он был затейлив. По своей природе Сен-Жюст тяготел к скромности. Были времена, когда он стремился к роскоши, но, заглянув в себя глубже, он понял, что излишества не наполняют его, а лишь усыпляют его сознание. Как ни странно это звучит, но этот человек сознательно ограничивал себя и в этом самоограничении находил гармонию с самим собой. Умеренность, граничащая с аскетизмом, дисциплинировала его. Полина сначала пыталась окружить его доступным ей над-стандартом, но вскоре оставила эти попытки — лишнее Сен-Жюст решительно отвергал. Единственным его безусловным требованием была чистота, тут он был просто как Цербер и не допускал халтуры. Впрочем, хозяйка дома, боготворившая своего жильца, сгорела бы со стыда, уличи тот ее в недостатке чистоплотности. Куда ни глянь, нигде ни соринки, кровать тщательно заправлена, даже дрова у камина лежали подозрительно ровно, хотя это был не пустой антураж — поскольку было действительно холодно, Антуан топил. Мина непроизвольно потянулась к камину, ее продрогшие члены вдруг охватила дрожь от перепада температур. За дверью послышались шаги. Увидев, что его гостья дрожит, Антуан сразу все понял, подвинул к огню кресло, снял с нее дорожный плащ и, усадив, накрыл теплым пледом. Устроив Мину, он взял стул и сел напротив, глядя вопросительно, но терпеливо. Мина, внезапно оказавшаяся в тепле, на пару секунд закрыла глаза — она и не заметила, что настолько замерзла и теперь тепло, исходившее от огня, буквально ломило все тело. Перед глазами у нее побелело. Антуан молча ждал, когда она заговорит. Мало-помалу, Мина пришла в себя и хотя в ушах еще слегка звенело, но все же она уже была в силах говорить. Она обстоятельно изложила детали своего марш-броска. — С моей стороны было ошибкой ехать за ним, — сокрушенно признала она. — Надо было оставаться на месте и делать вид, что мы лишь исполняем задание. Зато теперь мы знаем его характер, знаем, что он мнит себя неуязвимым. — Да, а еще он кое-что знает о тебе, — довольно жестко сказал Антуан. — Он знает, что ты увлекаешься и тебя легко спровоцировать. — Боюсь, что ты прав, мне не следовало раскрывать карты. — Если де Батц или как его там — Рис знал о вас, то это бы все равно не помогло, — возразил Сен-Жюст. — Тебе хотелось как лучше… — А получилось, как всегда! — виновато заключила Мина. Сен-Жюст задумался. — Что ж, с одной стороны хорошо, что мы знаем его настоящее имя. Это нам мало помогает пока Рис на свободе, но ловить реального человека всегда проще, чем невесть кого. Но плохо то, что мы имеем дело с изменой. Кто у тебя на подозрении? — Правду обо мне знает Робеспьер, знают Элиза с Филиппом, знает вся семья Дюпле. Никого из них я не хочу подозревать, но любой мог выдать случайно. Антуан нахмурился. Все эти люди были слишком близки его сердцу и мысль о том, что они могут быть причастны к измене была столь же невыносима, сколь и абсурдна. — Барер тоже знает, — добавила Мина. — И, пожалуй, побольше остальных. — Так может это он? — предположил Сен-Жюст. — Но ведь он не отлучался из Парижа, — растерянно пожала плечами Мина. Происходи все в ее столетии, в этом бы не было ничего странного — одно сообщение и дело в шляпе. Но здесь, в восемнадцатом столетии, управлять событиями дистанционно не представлялось возможным, тем более быстро. Сен-Жюст нехотя согласился и вновь посмотрел на нее вопросительно. — Луи, — негромко сказала она. — Я знаю, ты ждешь от меня ответа, но ответа у меня нет. Прости. Она обратила на него взгляд, полный искреннего сожаления. Ей действительно было жаль, что все так вышло, и скорее всего по ее вине. Сен-Жюст был вправе отчитать ее сейчас, это было бы справедливо, но к ее удивлению, он произнес неожиданно мягко: — Все мы иногда ошибаемся. По крайне мере это доказывает, что ты всего лишь человек, а то я по-правде иногда сомневаюсь в этом. В подтверждение ее человеческой сущности громко заурчало в животе — Мина была голодна как волк. Она слегка смутилась, но Антуан вполне адекватно относился к проявлениям людской физиологии и неромантичный звук его совершенно не огорчил. — Да ты голодная, — сказал он, поднимаясь. — Пойду, посмотрю, что есть на кухне. — Не надо, — попробовала его остановить Мина. — Мне пора идти, я дома что-нибудь поищу. — Само собой, — иронично поддакнул Антуан. — Ты же там месяц не была, ясное дело, там полно провизии. — Полина наверняка спит уже. — Полина уехала к приятельнице на пару дней, — разъяснил он. — Мы в доме одни. Он вновь вышел, а Мина повыше натянула плед. Тепло камина благотворно действовало, она наконец-то согрелась, но вместе с тем на нее вдруг навалилась сонливость. Она только сейчас в полной мере оценила, насколько устала. Даже просто шевельнуть рукой и то вызывало бурный внутренний протест. Каждая клеточка ее тела требовала отдыха, а ведь ей еще добираться к себе. При мысли о том, что придется встать и тащиться по заледеневшим улицам ночного города в не менее холодную квартиру, стало тоскливо. Мина опустила отяжелевшие веки, вздохнув. — Я нашел сыр, хлеб и немного молока, — объявил Антуан, возвращаясь. — Спустишься вниз или тебе..? Он не договорил, понимая, что ответа не дождется — склонив голову на плечо, его гостья спала. — Мина, — позвал он, но она, конечно же, не услышала. Антуан взъерошил волосы, размышляя, что предпринять. Не будь это Мина, он вызвал бы извозчика и отправил гостя восвояси, но тут он заколебался. Он бросил взгляд на окно, покрытое морозным узором. В каморке Мины наверняка будет такая же стужа, он вздрогнул от одной мысли о том, что ей, уставшей, голодной, придется ложиться в промерзшую постель. Кроме того было уже действительно поздно и ему не хотелось брести на улицу на поиски экипажа. В конце концов, что страшного, если она переночует одну ночь у него, они ведь коллеги и соратники? Пусть остается здесь. Осторожно, чтобы не разбудить спящую, он снял с нее плед. Поза, в которой находилась Мина была совсем неудобной и лишь крайняя усталость позволила ей уснуть в жестком кресле. Антуан бережно поднял ее и перенес на постель, положив наискось. Мина пробормотала что-то неразборчивое, раскидываясь на мягкой поверхности. В прежние времена эта комната служила спальней родителям Полины, поэтому кровать здесь стояла довольно широкая. Она занимала добрую половину комнаты и сначала Сен-Жюст даже подумывал заменить ее на другую, поменьше. Предмет мебели спасло от изгнания только то, что в собранном виде он не проходил в дверь, а разобрать его не представлялось возможным, настолько крепкой оказалась работа столяра. В итоге Антуану не осталось ничего другого, кроме как смириться и получать удовольствие. Впрочем, мужчиной он был достаточно высоким, поэтому размер постели оказался даже кстати. Вот и теперь ширина кровати сослужила добрую службу. Он ляжет рядом и места им двоим вполне хватит. Только нужно раздеть Мину, не спать же ей в дорожном платье. Он присел на корточки, снимая с нее сапоги. Он помнил, как сам приказал сшить ей обувь по мерке. У нее такие маленькие ступни, просто удивительно, что никто не заподозрил неладного. Отставив обувь поближе к источнику тепла, он принялся расстегивать пуговицы ее камзола. Покончив с пуговицами, он распахнул одежду на груди, стягивая с плеч, аккуратно высвобождая руки из рукавов. «Надо развязать галстук,» — подумал Антуан. Согласно последней моде галстук у нее был завязан туго, это, кроме прочего защищало от холода, но спать в нем было неудобно — давило шею. Молодой человек потянул за края галстука, завязанного бантом. Неторопливо и бережно он разматывал слои ткани, пока под его руками не мелькнула нежная кожа. Воротник рубашки, не сдерживаемый галстуком, развалился, обнажая ключицы, распахивая грудь чуть не до середины. Руки Антуана дрогнули. Первым его порывом было отвести взгляд, что он и сделал, пережидая наплыв эмоций. С той памятной ночи в Страсбурге он подавлял в себе мысли о Мине и, надо отдать ей должное — она уважала его решение и не пыталась навязываться. Он был благодарен ей за это, кто знает, хватило бы у него сил устоять, если бы она поманила его. Но сейчас в пустом доме, во тьме февральской ночи, его вновь охватило волнение — Мина лежала прямо перед ним, он своими руками избавлял ее от одежды и намеревался провести ночь в одной с ней постели. Если бы она бодрствовала, он бы нашел в себе резервы сопротивляться влечению, но сейчас, когда ее тело было таким податливым, когда ни одна душа на свете не увидит и не узнает, когда не узнает даже сама Мина о том, как к ней прикасались мужские руки, как дотрагивались до бархатной кожи между маленьких грудей, о, эта пытка огнем, когда пылает все естество мужчины от желания прикоснуться кончиками пальцев, испробовать на вкус распаленными губами, когда в адском пламени извивается его душа от стыда и отчаяния, не смея взять вожделенное и не в силах отказаться от желанного. Усилием воли он взял себя в руки и продолжил начатое. Он расстегнул пуговицы на ее штанах и еле сдержался, чтобы не дернуть, сорвать грубо. Остановила только мысль, что от рывка Мина проснется и тогда уже точно придется что-то делать. Спокойно, говорил он себе, он просто не хочет, чтобы в его постели лежал кто-либо в грязной одежде. Ничего особенного в ней нет, видал он и аппетитнее девиц. Чтобы снизить градус накала, он представил себе, как должна выглядеть действительно красивая женщина и мысленно противопоставил фигуре спящей в его руках. Сравнение было по всем пунктам не в пользу Мины — ни груди, ни талии, ни других каких прелестей, короткие волосы, руки содраны до крови от ремней конской сбруи… Чем она пленила его, эта чужестранка? Что в ней есть такого, что заставляет его желать ее? Огонь в камине дрогнул — дрова прогорали. Антуан поднялся, чтобы подложить пару поленьев. Внезапно Мина с болезненным стоном приподнялась на постели. Сен-Жюст метнулся к ней. — Что? — обеспокоенно спросил он, сам поражаясь, как сипло прозвучал его голос в ночной тишине. Но Мина не проснулась. Скорее всего, ей снился какой-то дурной сон и, тяжело дыша, она снова упала на подушку. Губы ее приоткрылись, грудь вздымалась под тонкой тканью рубашки и он почувствовал, что если еще хоть секунду продолжит смотреть на нее, то не сдержится, сдастся. Антуан тряхнул головой, отгоняя слабость. Он не насильник и не будет пользоваться ее сиюминутной уязвимостью. Он укрыл ее одеялом, скрывая возбуждающие его участки тела. Мина слегка повернулась, ее горячая рука упала ему на бедро. Антуан понял, что дальше так продолжаться не может. Он сбежал вниз, в маленькую гостинную рядом со спальней Полины. Там было холодно, но он не чувствовал этого, его словно лихорадило от внутреннего жара. Лежа в темноте на маленьком диване, он устремил взгляд в потолок, словно желая сквозь него увидеть объект своего томления, а когда закрывал глаза, то перед его мысленным взором неизменно возникало острое плечико, вырвавшееся из плена рубашки и небольшие, девичьи груди, рисовавшиеся под тканью, то, что целомудренно скрывалось под оставшейся одеждой и неизвестно, что терзало его больше. Наконец, усталость взяла свое, и он уснул поверхностным, беспокойным сном. Во сне он мог позволить себе быть смелее. Во сне он обладал ею. Во сне она принадлежала ему, а он — ей и ничто не казалось слишком дерзким и блаженство опьяняло душу. «Видишь, глупец, — шептало разгоряченное подсознание. — «Ведь все это может быть твоим!» Сен-Жюст беспокойно метался на жесткой диванной подушке, не просыпаясь, но и не проваливаясь в спасительный сон, куда доступ наваждениям закрыт. Ночь шла на убыль, демоны, властвующие страстям, покидали человеческое жилище, утро вступало в свои права, рассеивая морок. Проснулся Антуан от холода, который все же пробрался под поверхность пледа. Он поежился, попытался покрепче укутаться, но не помогло. Ночью еще сильнее похолодало, и в нетопленной гостиной температура достигла той критической отметки, когда при дыхании можно увидеть пар. В его комнате должно быть немного теплее, подумал он, поднимаясь. Чувствовал он себя разбитым, но в окно уже лился утренний свет и ночное наваждение уже не имело над ним прежней власти. Он поднялся по ступеням и на всякий случай негромко постучал. Никто не ответил, и Антуан вошел в комнату. Мина все еще спала. Стараясь не шуметь, он добавил дров на тлеющие угли, раздул их, чтобы снова заставить огонь гореть, оглянулся, не разбудил ли свою гостью, которая, сама того не ведая, порядком помучила его. Но нет, она не шелохнулась. Он подошел к кровати. В утреннем свете Мина казалась ему еще более привлекательной, чем ночью, хотя и иначе. Крепкий сон под теплым одеялом пошел ей на пользу, ее кожа приобрела розовый оттенок, кошмары больше не преследовали и ее лицо разгладилось. Удивительно — в нем не было обычной иронии и насмешливости, сейчас, во власти сна она казалась такой нежной, такой кроткой, какой Сен-Жюст ее никогда не видел прежде и какой хотел бы ее видеть чаще. Словно наяву представил он, что ресницы ее дрогнут, сонные глаза откроются — и она глянет на него затуманенным взором, улыбнется, как умеют улыбаться только женщины после ночи любви. Но нет — он понимал — как только она откроет глаза, они сразу же хитро прищурятся и Мина снова станет прежней колючкой. А ему так захотелось продлить очарование. Пусть она спит подольше. Он не стал ее будить. Он спустился на кухню, сварил себе кофе. Потом снова поднялся к себе и, накинув на плечи плед, сел за работу. Время от времени он поглядывал в сторону Мины, но та, словно Спящая Красавица, кажется, решила спать сто лет. Сам он не шумел и, подперев голову рукой, погрузившись в бумаги, не сразу обратил внимание на то, что утро вообще было каким-то тихим. С улицы не доносился привычный гомон голосов, никто не выкрикивал заголовки утренних газет, группки рабочих не обсуждали происшествия прошедшей ночи. Ах, да, сегодня же декади* — последний день недели по революционному календарю, а стало быть выходной. Значит и ему торопиться незачем, разве он не такой же гражданин и не заслужил отдыха?! Он тоже может в кои то веки насладиться неспешностью зимнего утра, ленивой дремотой февральского Парижа. Он прислушался к себе — в душе царило спокойствие, непривычное, но весьма приятное. День обещал быть ясным, огонь снова разгорелся и тепло потекло по комнате, в его постели спала женщина, присутствию которой он был рад — все это дарило ему умиротворение, иллюзию обычной человеческой жизни, которой он был лишен. Справедливости ради — от которой он отказался добровольно, но все же нет-нет, да завидовал счастливчикам, которые жили своим мирным счастьем и находили наслаждение в простых радостях. Словно в ответ на его мысли, Мина сладко замурлыкала и, все еще не открывая глаз, повернула голову, зарываясь лицом в подушку.