Дожить до термидора

Ночью ей опять снилась ее бабка. Старуха стояла в дверном проеме, который зиял в кромешной темноте ночи кровавой раной света, заливавшей ее дряхлую фигуру. Она манила внучку рукой, звала за собой. Ласково улыбаясь, бабка уступила в сторону, освобождая проход, который вел куда-то вниз и кивнула, приглашая все так же не произнеся ни единого слова. Мина, словно завороженная сделала шаг навстречу и вдруг почувствовала, словно воздух всколыхнулся перед ней, создавая невидимую преграду. Она охнула, ударившись о неожиданное препятствие и непроизвольно оглянулась по сторонам, словно это могло чем-то помочь. Краем глаза она успела поймать блеск золота и стали, недоумевающее выражение лица старухи, а потом все померкло и она провалилась в сон, словно в черноту шахты пересохшего колодца... Она просыпалась постепенно. Еще наполовину в объятиях сна, она слегка шевельнулась, принимая самое удобное положение. Просыпаться не хотелось, ей было хорошо, голова была пуста от мыслей — и это было весьма приятно. Постель удерживала в мягком плену, ей было тепло, уютно, слегка побаливали мышцы, но это пройдет, надо лишь поменять позу. Мина повернулась на бок, зарываясь носом в мягкую подушку, от которой исходил тонкий аромат бергамота. Чудесный запах, свежий, с чуть заметной горчинкой, ей всегда нравилось, как пахнет бергамот. Стоп! Какой бергамот? Ее подушка пахла мылом, которым хозяйская прачка стирала постельное белье. И уж точно не была такой мягкой, скорее напоминая тощую лепешку. Мина еще не успела открыть глаза, как мозг заработал с лихорадочной скоростью. Она вспомнила, что вчера заехала к Антуану, они разговаривали, а потом поток памяти внезапно иссякал. Неужели она уснула у него? Или между ними что-то было? А тогда как оно было? Блин, вот так грешишь, чтобы в старости было, что вспомнить, а в старости бац — и склероз! Приоткрыв глаза, она увидела, что действительно лежит на широкой кровати Сен-Жюста, и непроизвольно провела ладонью по телу. Хоть не голая, и то хлеб, но все же ситуация возникала предельно щекотливая. И где же сам хозяин? Она села на кровати, оглядываясь. — Я уж думал, ты решила спать вечно, — сказал Антуан, поднимая голову от своей писанины и поправляя плед на плечах. — Который час? — осипшим со сна голосом спросила Мина. — Почти полдень, — ответил Сен-Жюст. — Черт! — она рывком сбросила с себя одеяло. — Опять опоздала! Она свесилась с кровати, ища сапоги, попутно запахивая рубашку и пытаясь обнаружить галстук. Антуан наблюдал за ее движениями с улыбкой. — А что смешного? — осведомилась Мина, заметив выражение его лица. — Да ничего, — пожал плечами Антуан. — Просто интересно, ты всегда так собираешься или только по выходным? На слове «выходной» Мина слегка загрузилась, потому, что не припоминала когда что-то подобное происходило в последние полгода ее жизни. — Я уже послал записку в Комитет, — продолжал он уже серьезнее. — Шнейдера допросят и если он что-то знает о тебе, то мы вскоре будем об этом в курсе. Он поднялся, взял одежду Мины, висевшую на спинке, и подошел к кровати. — Я согрел тебе воды. Решил, что ты захочешь привести себя в порядок. В вопросах гигиены Сен-Жюст был настоящим монстром и грязь не переносил просто физически. Ни в какой ее форме. Вернее так — он был способен смириться с нею, когда этого требовали обстоятельства. Например, на фронте он вместе с обычными солдатами ходил в атаку. В грязи, в копоти, окруженный кровью и смертью, он, не морщась, переживал неромантичные стороны войны, его не коробили крепкие словечки рядовых, он не пресекал сношения солдат с продажными женщинами, понимая, что иначе нельзя, но о своих принципах не забывал, и в относительно цивилизованных условиях возвращался к ним, и уж собственную-то телесную чистоту соблюдал с поистине зверской силой. По крайней мере раз в неделю он посещал бани, никто никогда не видел его в несвежем белье. Всегда чистый, отутюженный, щеголеватый — он был хорошей мишенью для насмешников вроде Демулена, который как-то написал, что «Сен-Жюст носит свою голову так, словно это Святые Дары», но делал это Антуан не для окружающих. Он сам не мог иначе. — Умывальная комната внизу, — продолжал Сен-Жюст. — Идем, я покажу. И он протянул ей одежду. Мина смутилась еще больше. — Я даже не помню, как раздевалась, — сказала она, пытаясь скрыть неловкость. — Это сделал я, — спокойно ответил Антуан, и ни один мускул не дрогнул в его лице, не выдал волнения прошлой ночи. Его ледяное спокойствие внезапно заставило ее подсознание вспомнить сон, который потревожил ее покой ночью. Мина нахмурилась, силясь вспомнить подробности, по пути натягивая на себя предметы одежды - не ходить же по чужому дому в неглиже. Умывальная действительно находилась на первом этаже, сразу напротив кухни. Горячей воды оказалось не то, чтобы много, но Мина не даром ездила на добровольно-принудительные полевые работы в годы своего студенчества. В мае. Когда половине города на месяц отключают горячую воду. Когда к концу месяца без проблем моешься целиком, имея в распоряжении всего лишь чайник горячей воды. Она быстро, чтобы не остыло, привела себя в человеческий вид, оделась (сейчас бы еще рубашку чистую, но уж не до жиру), причесала мокрые волосы и поглядела на себя в зеркало. «На его месте (имярек) я б с тобой не то, что спать...» — мысленно сказала она своему отражению. Оно и впрямь как-то не радовало. То есть, конечно, она и в доброе-то время не красавица, а тут — волосы отросли и на голове натуральное гнездо, щеки впали, делая скулы еще острее, а нос заметнее, под глазами синяки. Летний загар на ней не держался дольше месяца, уже осенью она была совсем светлая, а теперь, зимой, и вовсе зеленая. Впрочем, сам Сен-Жюст тоже выглядел не лучше. При таком-то образе жизни! Но ему можно, он же мужчина, передразнила его Мина. Приводя себя в порядок, она все не могла отделаться от мыслей о сновидении прошлой ночи, тщетно силясь понять, к чему бы это. Отчаявшись разгадать эту тайну, она решила плюнуть и не ломать голову - мало ли что привидится с голоду и усталости. Мина со вздохом потрепала волосы, чтобы лучше сохли и вышла из умывальной. Из кухни доносился звон посуды. Мина заглянула туда. Увидев Мину, Антуан снял с огня турку. -Иди завтракать, — сказал он. — Кофе уже готов. Он разлил напиток по кружкам и подвинул к краю стола тарелку с немудреной снедью. Мина, принимая приглашение, села, он занял место напротив. — Сначала вода, теперь кофе, — сказала она слегка озадаченно. — Ты не заболел? — Думал, тебе будет приятно, — очевидно, замечание Мины слегка задело его. — Мне приятно, — поспешила она загладить свою оплошность. — Удивлена просто. Антуан отпил кофе из чашки. — Да я и сам! — пробормотал он. Мина завтракала в полном молчании. Между ними снова возникла та неловкость, которая всегда чувствовалась, когда они оказывались небезопасно близко друг от друга. Наверное это и есть та «интимная» зона, вторжение в которую рождает дискомфорт. Причем у них интимность определяло не расстояние, а окружающая среда. Ведь конкретно сейчас они сидели довольно далеко друг от друга, но один, глядя на фигуру напротив, пытался подавить некстати всплывшее воспоминание о прошедшей ночи, а второй не давала покоя «черная дыра» в памяти. Так было между ними что или нет? — Луи, — стараясь не глядеть на него, начала Мина. — Мы с тобой...? — Нет, — стремительно возразил Антуан, не дожидаясь окончания вопроса. Он тут же нахмурился, сообразив, что ответил слишком уж поспешно, и прикусил губу. Снова повисла пауза. Мина, допивая последние глотки кофе, думала о том, что если он прямо сейчас не скажет хоть слово, то она просто сбежит отсюда. Понимал это и Антуан. И снова, как и вчера было разумнее всего, чтобы она ушла, но почему-то именно этого ему и не хотелось. Он хотел, чтобы она осталась рядом. Его не тяготило одиночество как таковое. Он не хотел, чтобы она ушла, потому, что…потому, что... Мина поставила пустую чашку на стол. — Спасибо, — выдавила она из себя. — Полина оставила меня без горячего обеда, — вдруг произнес Антуан. — Может, ты согласишься сегодня помочь мне по хозяйству? Это была неуклюжая попытка. Вряд ли такого человека, как он, могла выбить из колеи перспектива остаться без еды. Он и сам понимал всю очевидность предлога, но лучше у него не вышло, слова словно застревали в его горле. Он бросил взгляд на Мину — поняла ли? Губы Мины дрогнули в легкой усмешке. — Долг платежом красен, — сказала она. — А ты пока расскажи, как обстоит ситуация в городе. А ситуация обстояла плохо! Уже осенью в связи с необходимостью снабжения армии начались перебои с продовольствием, а зимой стало вообще туго. Мяса было не купить, Вандея* отрезала скотоводческие регионы, а те ресурсы, что были в распоряжении, в первую очередь направлялись на военные склады — без дееспособной армии удержать границу не представлялось возможным. То, что привозилось в города, первым делом продавалось богачам, которые платили больше, а остатки доставались простому народу. Только и остатки эти было не купить — цена фунта мяса подскочила до пятнадцати су**. К овощам было не подступиться. Хлеба не хватало даже несмотря на декрет, обязывавший пекарей изготовлять так называемый Хлеб Равенства, из муки напополам с отрубями. Все, что можно, было по талонам, но и так приходилось стоять огромные очереди. Их называли «хвостами» и они были везде. А когда ударили холода, пришла новая напасть — замерзли источники воды. Женщинам приходилось ходить за водой с ведрами, часто далеко, стоять на морозе длинные очереди. В дома бедняков зачастила смерть. Умирали дети, умирали матери, гробовщики не успевали копать траншеи, мертвых сваливали в братские могилы, засыпали известью и оставляли так, пока не накопится достаточное количество трупов. — Положение критичное и этим пользуются левые, чтобы взять власть в свои руки, — говорил Антуан. — Если сейчас не вывести из игры Эбера, то нас ждет голодный бунт. — А мне кажется, он нас ждет в любом случае, — скептически заметила Мина. — Причины для него вполне объективны. — Безусловно, — спорить Антуан не собирался. — Однако мы уже имели возможность видеть ультра-левых в действии на примере Шнейдера. Да, народ голодает, но кровавая резня не исправит ситуацию, а ничего другого Эбер не предлагает. И все же, играя на крайней нужде, он приобретает популярность, он пропагандирует экстремизм, а это не может кончиться добром. Максимилиан поручил мне составить доклад, который сломит превосходство Эбера. Тебя же я хотел попросить войти в кризисную комиссию, она занимается составлением необходимых разверсток и следит за спекулянтами. Это к сожалению тоже в основном бумажная работа и я знаю, как ты ее не любишь, но нам не хватает людей. Ситуацию необходимо стабилизировать. Если нам удастся выровнять положение, то мы сможем продолжить дело барона. — Сделаю, что смогу, — пообещала Мина. Она слушала его, попутно изучая содержимое всевозможных мешочков и горшочков на кухне Полины. Продовольственный кризис в хозяйстве был налицо, поэтому пришлось поочередно отвергнуть возможные кулинарные решения. Например, у нее хорошо получался киш***, но ведь киш — он как пицца, его надо готовить из еды, а с ней-то как раз и был главный напряг. В конце концов она решила не изобретать велосипед и напечь блинов, благо ингредиенты нашлись. Дело небыстрое и сначала Антуан наблюдал за ней, но вскоре ему это надоело, а поскольку условности для него всегда были пустым звуком, то он поднялся и пошел наверх, а Мина невольно усмехнулась. Какие все-таки люди разные! Бертрану, помнится, нравилось проводить с ней время на кухне, а вот Антуану это мешает. Впрочем, это даже к лучшему. Когда они говорили о деле, нервозность немного притуплялась, но даже тогда не проходила до конца. В общем, когда Антуан ушел, она почувствовала себя свободней. Полина была все же женщиной запасливой, поэтому даже в эти трудные времена в ее кладовой нашлось немного яблочного варенья. Мина заварила чай и позвала Антуана обедать. Тот спустился, взял предложенную тарелку, не спрашивая, что ему предлагают, не капризничая и не разглядывая. — Спасибо, — произнес он, закончив. Сложно было сказать, понравилось ему или нет, он по обыкновению держал эмоции при себе. Впрочем, сибаритом Сен-Жюст не был и не придавал таким вещам значения, а кроме того в целом хвалил редко и неохотно. Его позитивной оценкой можно было считать отсутствие критики. Мина, зная эти особенности характера своего коллеги, отнеслась к его реакции спокойно, прекрасно отдавая себе отчет, что если бы ему что-то не понравилось, то об этом бы она узнала незамедлительно, неоднократно и из первых рук. Мина еще задержалась на кухне, чтобы привести все в порядок, а когда поднялась наверх, Антуан, сидя у стола, что-то писал в маленький блокнот. — Это твой будущий доклад? — спросила она. — Нет, — ответил он. — Я записываю в этот блокнот свои мысли и мечты. — «Дорогой дневник!» — беззлобно подразнила его Мина, улыбаясь. — Не смейся, — улыбнулся в ответ Антуан. — Иногда полезно перечитывать записи, сделанные некоторое время назад. Тогда наглядно видишь, как ты меняешься, как меняются твои взгляды и предпочтения, если ты растешь или наоборот — регрессируешь. — Никогда не вела дневник, — сказала Мина, садясь напротив и вешая на спинку свой редингот. — Думаю, для этого мне достает систематичности. — Об этом блокноте никто не знает, — Антуан положил перо, не поднимая глаз на собеседницу. — Но если хочешь, я… — Хочу, — не раздумывая ответила Мина, толком даже не зная, с чем соглашается. Антуан поднял на нее синие глаза, глядя испытующе несколько секунд, а после перевернул страницу. «Человечество будет свободным! Должно быть! Человек рождается в свободном состоянии и своими руками навлекает на себя бремя и оковы, без чужой помощи лишает себя свободного состояния, сам не зная, ради чего. Но все же никакое иго не способно сломить заложенное в каждом из нас стремление к свободе, к возврату в единственно естественное состояние, когда брат равен брату, женщина имеет те же права, что и мужчина, когда каждый вправе требовать законности и уважения. В 1789-м году мы начали великое дело свободы и его уже не остановить.» Он поднялся и подошел к окну. — Когда я думаю о будущем, — с чувством заговорил он, — я вижу каждого человека свободным. От произвола тиранов, от размера состояния. Я мечтаю о том дне, когда каждый человек, будь он министр или простая прачка****, сможет открыто высказывать свое мнение. О дне, когда люди забудут, как кланяться другим только потому, что тем посчастливилось родиться богатыми. О дне, когда сын сапожника сядет за одну парту с сыном банкира, а женщинам не придется вступать в нежеланный брак только для того, чтобы выжить. Я мечтаю о будущем, где людям уже не придется трудиться из последних сил, чтобы добыть кусок хлеба и они направят свои силы на совершенствование ума, на развитие талантов и способностей. Не сразу, пусть пройдет сто лет, пусть двести, но это будущее настанет. Я твердо в это верю! — И оно действительно настанет, — подала голос Мина. — Не сомневайся в этом. Он обернулся, словно желая проверить, не смеется ли она над ним, но в лице Мины не было и тени насмешки. — Придет день, когда человека будут ценить прежде всего за то, что он — человек, — сказала Мина. — Ни его положение, ни состоятельность, ни пол, ни цвет кожи не будут иметь решающего значения. Мы все будем равны как в день Страшного Суда, только еще при жизни. Она поставила локти на стол и подперла ладонями подбородок, не глядя на молодого человека. — В будущем тебе будет достаточно твоего ума, чтобы стать успешным. В нужде ты обратишься к закону и никто не посмеет отказать тебе в помощи. Женщины смогут сами выбирать, чем они будут заниматься в жизни и перестанут быть зависимы от воли мужчин. Детей больше не будут пороть в школах и разрешат им свободно высказывать свое мнение наравне со взрослыми. У людей будет все, чтобы стать счастливыми. И они будут делать все возможное ради собственного счастья, — добавила она с оттенком грусти в голосе. — Ты говоришь так, словно быть счастливым недостойно. — Вовсе нет. Но быть счастливым постоянно невозможно, это ошибочный ориентир. Счастье — это призрак. Он, словно блуждающий огонек будет звать нас за собой, пока не заведет в гиблую трясину. — Ради чего же по-твоему живет человек? — спросил Антуан, возвращаясь к столу и занимая свое место. — Ради долга, — уверенно сказала она, глядя ему в глаза. — Ради совести, ради ответственности, которую ты берешь на себя. Иначе что тебе останется, когда счастье перестанет наполнять тебя? Ты смотришь на меня так, словно я говорю что-то ужасное. — Я просто не могу поверить своим ушам, — тихо отозвался Сен-Жюст. — Ты говоришь вещи, о которых я сам неоднократно размышлял. Словно кто-то вкладывает в твои уста мои собственные мысли. Они оба замолчали, глядя друг другу в глаза. Физики утверждают, что каждый человек вырабатывает небольшое количество электроэнергии, так вот сейчас электричества между сидящими напротив людьми хватило бы для короткого замыкания. Когда позже они вспоминали события этого вечера, каждый поймал себя на том, что в голове внезапно образовалась какая-то пустота, когда не думаешь ни о чем и лишь, словно под гипнозом, смотришь, смотришь… В зачарованной тишине комнаты прозвучал резкий треск горящего в камине полена. Мина вздрогнула. — Надо принести еще дров пока совсем не стемнело, — сказал Антуан. Он поднялся и направился в чулан. Мина встала и подошла к окну. Темнело теперь не так рано, но все же до настоящей весны было еще далеко. В мирное время на улице давно бы зажгли фонари, но теперь не хватало всего и приходилось ограничиваться одной лампой на улицу. Пожалуй, ей все-таки стоит возвращаться к себе, пока на город не опустилась темнота. Вошел Антуан с охапкой поленьев. Он свалил их перед камином, присел на корточки и принялся аккуратно складывать рядком. — Я наверное пойду, — сказала Мина, опускаясь рядом и подавая ему кусок дерева, откатившийся в ее сторону. — Спасибо за гостеприимство! Антуан тряхнул головой и с волос его посыпалась пыль — в чулане подцепил. — У тебя паутина в волосах, — сказала она. Сен-Жюст провел рукой по свои русым кудрям, но только еще больше запутал нити паутины между волосами. — У тебя есть гребень? — спросила Мина. — В столе, — ответил Антуан. Она вынула из ящика гребешок и велела ему сесть на стул. Встав за его спиной, Мина принялась выбирать паутину и застрявший в ней сор. Волосы у Антуана были волнистые, густые, гребень то и дело застревал в них. Она старалась расчесывать осторожно, чтобы не дернуть. Взяв в руки очередную шелковистую прядь, она вдруг поняла, что никогда прежде он не подпускал ее так близко к себе, ни к душе, ни к телу. Антуан сидел смирно, не двигаясь, словно замерев. Мина вдруг вспомнила, что его подушка пахла бергамотом, и ей стало интересно, душит ли он волосы ароматической эссенцией. Она склонила голову, вдыхая аромат его волос… Он наверняка разбил бы ей нос, будь ее реакция хоть немного медленнее. Она еле успела отшатнуться, настолько резко он подскочил со стула. Мина отступила на шаг назад, а глаза Антуана запылали. — Зачем ты это сделала? — резко спросил он. — Твоя подушка надушена, я хотела сравнить, — она растерялась от такого напора, да и что такого, собственно произошло. — Если тебе неприятно, мог бы просто сказать. — А ты могла просто спросить. Мина вспыхнула. — Я только хотела знать чем ты опрыскиваешь волосы, а ты ведешь себя так, словно я к тебе в штаны залезла, — она почти швырнула гребень на стол и, развернувшись, сделала несколько шагов к выходу, попутно услышав, что Сен-Жюст тоже шагнул к двери. Черт, она оставила редингот на стуле! Она резко развернулась, намереваясь вернуться за одеждой, и столкнулась с фигурой Антуана, загородивший узкий проход в комнату. Он непроизвольно схватил ее за плечи, амортизируя столкновение, а она руками уперлась в ткань куртки на его груди. Мина вскинула голову, глаза ее неожиданно испуганно распахнулись. Их лица вдруг оказались настолько близко, так головокружительно близко, что лишь мало делило их от поцелуя, от запретного и желанного. Чему быть, того не миновать! Она невольно перевела взгляд на его губы, и это стало последней каплей в чаше его терпения — осторожно, почти невесомо, он прикоснулся к ее губам. Несколько секунд они стояли не шевелясь, боясь разорвать возникшую между телами связь, а потом Мина почувствовала, как губы Антуана дрогнули, легко обхватывая нежную плоть ее губ. Голова у нее слегка закружилась от его нежности, она подалась ближе, чувствуя, как его поцелуй смелеет, как его руки обхватывают ее талию. Прикрыв глаза, она подняла руки, зарываясь пальцами в те волосы, которые только что расчесывала, спутывая их снова, притягивая голову Сен-Жюста к себе. Отвечая на его ласку, она провела языком по его губам, чувствуя, как тело Антуана напряглось. Он замер на мгновение, впуская ее горячий язык в свой рот, чтобы в следующую же секунду обхватить его губами, лаская, посасывая, чтобы еще через миг позволить ей завладеть его языком, кружа, затягивая в водоворот наслаждения. Возбуждение вспыхнуло в нем словно стог сена от искры в июльскую жару, до этого ни одна женщина не целовала его так. Так смело, так бесстыдно! Так волнующе! Он прижал ее тело к себе как можно крепче, обвивая руками, спускаясь ниже, на уровень бедер. Наверное, он чересчур торопил события, но сопротивления не встречал и этот откровенный эротизм подстегивал еще больше — он почувствовал, как его повело. Оглушенный внезапной страстью он словно через толщу воды услышал ее прерывистое дыхание, почувствовал ее ладони у пояса, они гладили его живот и он отдал бы что угодно, чтобы она не останавливалась перед преградой рубашки. Оторвавшись от нее одной рукой, он потянул ткань наверх. Мина охнула, глядя затуманенным взором в направлении его руки и этот звук окончательно снес ему крышу. Свободной рукой он подтолкнул ее к стене, обхватил ладонями ее лицо, снова завладевая ее ртом, проваливаясь под лед обжигающей страсти. Мина обхватила его руками за талию, но так и не успела освободить чувствительную кожу на пояснице. В дверь постучали. Они оба замерли от неожиданности. Антуан отпустил Мину. Ровно две секунды понадобилось ему, чтобы исправить недочеты во внешнем виде. Усилием воли он собрался, лицо его приняло обычное бесстрастное выражение. Он знаком велел Мине подвинуться ближе к двери, так, чтобы открытая створка не позволила стучавшему увидеть ее, и шагнул вперед, открывая. На пороге стояла домохозяйка. — Полина? — ровным голосом сказал Сен-Жюст. — Вы уже вернулись? — Моя приятельница занемогла, — сказала женщина. — Я решила вернуться пораньше. Вы сегодня будете ужинать дома? — Позже, Полина, благодарю вас. Она кивнула и стала спускаться по лестнице вниз. Антуан затворил дверь. Мина стояла за нею, чуть дыша, и глаза у нее были закрыты. Он окликнул ее. — Мне лучше уйти, пока она не увидела, — шепнула Мина. — Я провожу, — предложил он. Они шли по улицам, скудно освещенным вечерними лампами. Изредка навстречу им спешили прохожие, но никто не обращал внимания на идущих рядом мужчин. Они не разговаривали, шагали на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы случайно не соприкоснуться. Антуан был прав, рекомендуя квартал Мине — здесь и вправду царил относительный порядок, хотя и так негоже было отпускать женщину одну по темным улицам. У входа в дом, где квартировала Мина, горел фонарь, но остаток улицы тонул во тьме, скрывавшей очертания домов так, что запоздавший прохожий грозил разбить себе нос, споткнувшись о какой-нибудь выступ. Внезапно Сен-Жюст остановился и, схватив Мину за руку, дернул к себе, увлекая в темный переулок под свод каменных балконов, соединяющих соседние здания. Не ожидавшая рывка, она повиновалась, чувствуя, как его руки скользят под ее плащ. — Нас могут увидеть, — пытаясь воззвать к рассудку, шепнула Мина. — Кто? — его горячее дыхание опалило ее кожу. Он снял шляпу, чтобы не мешала. На этот раз он целовал нежно, осторожно, стараясь сдерживать и себя и ее, но чем летучей были ласки, тем жарче кипела кровь, тем жгучей становилась ночь, тем острее чувствовалось желание, тем сильнее притуплялся инстинкт осторожности. Антуан выпустил ее из объятий. — Иди, — шепнул он. Мина шагнула в темноту, но не успел Антуан вздохнуть, подавляя горячую волну внизу живота, как вновь почувствовал, как ее тело прижимается к нему, вновь почувствовал вкус ее губ на своих. — Я совсем забыл, что с послушанием у тебя беда, — прошептал он, подхватывая Мину, позволяя себе тонуть в ее тихом серебристом смехе. Позволяя все то, что сам себе запрещал так долго! Так напрасно!